ФОРУМ ПОИСКОВИКОВ "БРЯНСКИЙ ФРОНТ"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Рассказы поисковиков

Сообщений 1 страница 21 из 21

1

Пора домой, Солдат!

     Глухой и одновременно какой-то гулкий и тугой удар железа в кость. Человеческую. Этот звук ни с чем не перепутаешь. Ни с камнем, ни с деревом. Металлический щуп уткнулся в останки солдата. Нашего. Советского. Даже с заткнутыми ушами этот звук дойдет до мозга через легкую вибрацию деревянной палки, на конце которой шомпол от "Трёхи", через нервные окончания рук, по мышцам. Ты сразу понимаешь - что это. Это как вспышка в мозгу - Есть!! Нашел! И сердце удвоило частоту пульса. Так звучать может только кость. Любой поисковик, знакомый с работой щупом, это подтвердит. Камень, дерево, металл, кость, лежащие в земле, под щупом звучат по-разному. Даже музыкальный слух иметь не надо.

http://s004.radikal.ru/i205/1502/aa/5296c208fbd4t.jpg

     Ну вот, ты и нашел меня, Солдат. Да-да, это ты меня нашел. Дождался. 70 лет ждал меня, когда я приду за тобой. Целая жизнь. Притаился в траве и пнул играючи ногой по моему щупу. Ты ждал именно меня. Твоих товарищей вокруг уже подняли не один десяток на этой поляне. Каждый  нашел своего. Вон сколько раскопов, и прошлогодних, и десятилетней давности. Бойня здесь жестокая была... Минами вас тут не меньше роты покрошили. И ты здесь лег, чтоб через 70 лет мы с тобой встретились.

     Ну, что ж. Привет, Солдат. Кто ты, откуда? Молчишь.... Понятно... Покурим пока. Торопиться  некуда. Не убежишь уж, наверное... Курил - нет?  Дед говорил, что на фронте все курили. Русский табачок хвалил. Забористый, говорил. А немецкий, трофейный - ругал. Хотя и им не брезговали. Дед у меня только в 60-х курить бросил. Когда внуков целый дом народился. Бабка ругалась, что дыму напустил как паровоз.

     Ладно, давай выкапываться будем. С чего начнем? Что тут у тебя? Ага. Правильно я угадал. Нога. Ботинки. Случаем, не Ленд-Лиз? Во, чекуха какая! Непонятно. Поистрепались. Какой размерчик?  Не вижу ни фига. Стертая  подошва. Много довелось походить. Ну-ка, с моим сапогом померяем. Мой любимый размер. У меня тоже 41-й.

http://s017.radikal.ru/i425/1502/b4/c9d44f84e338t.jpg

     М-да-а-а. Здорово же тебя шмальнуло. Кости ног переломаны.  Вон и воронка рядом. Заплыла за столько лет - еле заметна. Не боись, брат. Соберу все обломки. Целого похороним.

     О-о. Ложка! Как обычно, в ботинке. Точней в обмотке. Это нам в кино про войну часто показывали, как наши солдаты все поголовно в сапогах воюют.  А вы-то на самом деле  в ботинках воевали. Хреново, наверное, было так воевать? Любая лужа - и ноги сырые. Хотя, когда в атаку бежишь, не до мокрых ног. Другое в голове. Добежать, не струсить, хоть одного гада фашистского кончить. Ты вот не добежал.

http://s018.radikal.ru/i500/1502/8e/d0b236d6469et.jpg

     А ложка-то не уставная. С узорчиком на черенке. Ты ее из дома что ли, как память, взял? Сидишь, кашу из котелка ешь, да мамку вспоминаешь, или соседку-одноклассницу, в которую влюблен был... Да-а. Война все точки поставила. Не долюбил, не дожил....

     Нацарапал хоть что-нибудь на ложке? Вижу-вижу, есть. В затишье, в окопе сидел да инициалы царапал. Я так понимаю, чтоб не стащил никто? П. П. К. Ну и что? Нет бы всю фамилию… Лень было? Теперь гадай - кто ты есть?  Э-эх.

     А, может, и не твоя ложка? От погибшего друга, так сказать, в наследство досталась. Все может быть. Недавно вон наши поднимали мужика верхового, а у того две ложки. И с разными инициалами. Поди-разберись, чья где. А тут вы в окружении, от одного к другому переходили и ложки, и котелки. Хорошую вещь зачем выбрасывать? Пригодится.

     Ух ты. Вот и осколок в колене сидит. Алюминиевый. Точно, от мины. "Полтинник" немецкий прилетел. А прилетел, скорее, воо-он оттуда. Высотка небольшая, с елками. Там гансовские позиции минометные стояли. Были мы там. Любители импортных артефактов там все уже раз пятнадцать перевернули. Все какие-то раритеты на продажу ищут, дурни. Озолотиться хотят. Слух был, что в ямке даже миномет слегка поврежденный нашли. Может даже тот самый....

     Давай, Солдат, показывай, что там у тебя в брючных карманах. Да не обыскиваю я тебя, и не мародер я. Мне это все без надобности. Разве что пионерам в музей. Или родственникам твоим отдать, которые про тебя может даже  и не знают. Это конечно, если имя свое нам расскажешь. Тогда и их найдем. Привет передадим от деда-прадеда. И все содержимое твоих карманов к привету приложим. Ты вот и не подозревал, что твой ножик перочинный кому-то может святыней оказаться. А ведь так и бывает.

     Пионерам... Да-а... Нет уже у нас ни пионеров, ни комсомольцев. Только коммунисты, да и те какие-то совсем не коммунисты. Да и страны той, за которую ты здесь погиб, тоже нет.  Ты-то был пионером? А комсомольцем?  Вот и я тоже был. И не жалею. Золотое время. Дома у компа не сидели – все больше на улице. На нынешних, пепси-кольных, глянешь – и думаешь: ты вообще зачем на свете живешь? Есть цель-то в жизни, кроме нового айфона да крутой тачки? Тьфу... Не все они, конечно, такие. Но много их.

     Что это за железку ты в кармане таскал? Вроде и не от оружия. А от чего тогда? Форма какая-то странная. На бочонок похожа. Хм... Ладно, придем на нашу базу - спрошу  у командира. Он тут в лесу все железки знает - какая от чего.

     Ага, Солдат, курил все-таки. Прав был дед. Мундштучок какой интересный у тебя. Тоже что-то нацарапано. Хотя нет, ошибаюсь. Ничего не написано. Жаль. Ваши, бывало, и на мундштуках фамилии писали, или инициалы. С куревом, видать, тяжко было. До последней крошки скуривали самокрутки. Вон, даже оплавился. Понятно дело. В окруженье где махорочки взять? Не раскуришься.

     А ремень у тебя брезентовый был, Угадал? Конечно, угадал. Как не угадать, если только пряжка ржавая и осталась от него. А вот подсумки кожаные. Хорошо сохранились. Крепкие. Еще в Первую мировую воевали с такими. Односекционные. А патронов, в отличие от табачка, много, видать, у вас было. Вон сколько ты их запас.  А не случилось долго повоевать. Одной обоймы только и не хватает, которую зарядил.

     Ох ты, ерш твою медь!! Обрезался. Что за фигня? Стекла откуда? Вот ведь зараза. Фляга стеклянная разбитая. И какой дурак придумал солдатские фляжки из стекла делать. Опять же, еще в Первую Мировую они были. На складах много их осталось, вот вам и выдали. А упал на пузо, бздынь - и утек трофейный шнапс... Жаль. Разбитая. Хороший сувенир был бы твоим правнукам. Сейчас палец пластырем заклею -  и продолжим.

     Слышь, а ты вон какой запасливый. Ложка, ножик, мундштук, фляга, патроны, железяка в кармане. А это ведь я только половину тебя откопал. Может, и медальон в нагрудном кармашке имеется?

     Что ж это тебя латыши СС-овцы не обшмонали? Эти же, нищеброды, ничем не брезговали. Немцы своих хорошо снабжали, а этих не очень жаловали. Вот они и мародерили убитых - и своих, и чужих. Я так думаю, что разодрало тебя осколками, лежал ты тут весь в потрохах, да в кровище, что и подходить - пачкаться не стали. Осколками-то тебя здорово нашпиговало. Уже горсть навыковыривал. Костей целых почти и нет. Перебиты все. И сгнили - растворились многие. Почва тут кислая. Кости растворяются быстрей, чем в других местах. А с вашим питанием кальция в скелет не густо поступало. Извини уж, Солдат. Что осталось - соберу, а уж что с водой утекло, не поймать мне. Молекулы выцеживать не умею.

     Ну вот, оказал себе первую помощь при осколочном ранении стеклом, теперь можно и дальше продолжить наше  не шибко веселое занятие.  Я вот думаю, что раз у тебя башмаки такие сношенные, значит, ты еще в 41-м призывался на фронт? А если так, то и медальон у тебя должен быть. Их же только в 42-м отменили. Ввели бумажные красноармейские книжки. От которых через пяток лет только воспоминания остались. А у тебя-то должен медальончик быть. Должен...

     Так вот, не спеша, ножичком чистим, копаем, ковыряем, корни режем. Хороший инструмент - нож. Если лезвие широкое, как раз вот для такого процесса удобно. И рукоять еще изогнутая, тоже хорошо, удобно копать. Не лопатой же тебя кромсать на части. И так уж досталось. Вон в груди еще два осколка сидят.

     А это что ты мне такое даешь? Оба-на!! Кошелек?! Отлично. Как же я люблю в ваших кошельках рыться.  Много интересного бывает. Та-ак-с. Посмотрим, насколько ты богат. Судя по толщине кошелька, транжира ты был. Денег всего 20 копеек тремя монетами. Хотя может и бумажные были, да сгнили за столько то времени. А вот в другом отделении уже интересней. Бумажка. Тухленькая, но что-то там на ней написано. Еле-еле видно. Сложена в  несколько раз. Вон там и штампулечка проглядывает. Похоже на почтовую печать. Письмо? Полевая почта? Хорошо бы. Это же имя, фамилия. Ох, как не терпится самому попробовать развернуть. Да нельзя. Это уже нашим криминалистам работа. Эти развернут, во всяких разных лучах покрутят-повертят. Просветят со всех сторон и прочитают. В кошельках у вас и квитанции всякие бывали, и письма, и справки из госпиталя. Это же ведь все именные документы.  Так что, Солдат, есть у тебя шансы под своим именем похороненным быть. Есть. Сейчас я твой кошелечек упакую в пленку, чтоб не пересох. И продолжу. Не торопись. Солнце еще высоко. До вечера времени много.

http://s016.radikal.ru/i335/1502/15/dec8d65ddaeat.jpg

     Комары лютуют - спасу нет. Хоть весь москитолом вымойся. Они тут какие-то невосприимчивые к этим вонючкам. Чуть ли не насквозь пронзают. Волки. Тебя вот не кусают, тебе хорошо. А я уж весь исчесался. А как же вы-то на войне с этими гадами боролись? У немцев мази какие-то были. А у вас? Или после недели окопной жизни они уже и близко не подлетали?

Ах ты, красавец!
Медальон!!!
МЕДАЛЬОН!!!!!
М Е Д А Л Ь О Н !!!!!

http://s017.radikal.ru/i418/1502/29/c80b027465fdt.jpg

     Ёптыть! Но ведь как же неожиданно он выскочил из-под ножа! Ждешь-ждешь его, а он все равно неожиданно выскакивает. Только на комаров отвлекся, а он тут как тут!!!  Ураааааааааа!!!

     Стоп! Рано орать. А вдруг пустой?? Вы же, бывало, и нитки-иголки там хранили, да и просто не заполняли,  из суеверия, что если заполнишь, то обязательно убьют. Если бумажка там есть, то хорошо должна сохраниться. Прочитают ее наши криминалисты.

http://s018.radikal.ru/i524/1502/96/753c066ad32ft.jpg

     Значит не безымянный ты, Солдат. Какой же ты молодец. Угадал я все-таки, 41-го года призыва ты, братец. ....Медальон. До чего же гадская статистика с этими медальонами.  На сто найденных солдат три-четыре-пять медальонов. На десяток медальонов пять-семь читаемых. Остальные или пустые, или уже время уничтожило эту последнюю весточку с фронта. А бывало, и мундштуки делали из этих черных эбонитовых цилиндриков....

http://s017.radikal.ru/i404/1502/14/75e6cdd10b88t.jpg

     Сколько ж лет тебе было, когда побежал ты в свою последнюю атаку? Зубы, смотрю, все целые, здоровые.  Э-эх. Молодой совсем был. Успел ли хоть семью завести? Будет ли кому всплакнуть над тобой? Помнят ли тебя, Солдат, твои правнуки? Гордятся ли?  Мы вон недавно нашли правнука одного солдата, а он по телефону нам отвечает, что ему не интересно знать, что у него прадед под Мясным Бором погиб. Вот так вот. Просто не интересно. Урод. Слава Богу, таких единицы. Большинство все же знают и историю своей семьи, и фотографии хранят. Письма с фронта. Ладно, подождем малость и узнаем, кто тебя с  войны ждет.

http://i077.radikal.ru/1502/58/e296f50904f1t.jpg

     Вот, пожалуй, и все. Завершили мы с тобой нашу скорбную работу. Хотя для меня она уже привычной стала. Ненормально это, наверное. Ну, уж как есть.  Давай-ка я тебя сейчас в свой рюкзачок устрою поудобней. Вот так.

     Вот и закончилась для тебя война, Солдат. Пора домой.

Александр Савельев, г. Рыбинск, 2014 г. (фото автора).
Источник: http://www.soldat.ru/news/998.html

2

ЗАХОРОНЕНИЕ

     Странное дело. Когда работаешь - кости воспринимаются абсолютно нормально. Ну кости и кости. Иногда белые, иногда черные. Чаще, почему-то, рыжие. Никаких эмоций особых нет. Пустота в душе... И эта пустота взрывается на кладбище.
     
     Лезно. 1996.
     Котелок, вывернутый взрывом наизнанку. Весь в дырах от осколков. Восемнадцать фамилий на нем... 'Иванов, Кузнецов, Переходько, Хуипбергенов, Штильман...' Не помню сейчас все. Не помню - где этот котелок. Знаю - эти фамилии сейчас на памятнике в умирающей деревеньке Лезно. Это под Чудово. Новгородская область.
     18 фамилий... Один из вас, один из восемнадцати - лежит в гробу. Кто ты, боец? Не узнать никогда. Пока сам не лягу в землю - не узнаю. Я верю, что мы встретимся там. Я верю. Мы еще выпьем, мужики!

     Демянск. 1999.
     Дождь такой, что мы соскальзываем в могилу. Падаем туда. Вместе с простыми сосновыми гробами. Весь вечер перед этим опаляли их паяльными лампами. Чтобы было красиво.
     Они смеются нам черепами из гробов. Смеются над нами. Им все равно так-то - в каком гробу лежать! Но приятно, почему-то. Домовина, все-таки...
     Извините, мужики. Почему я чувствую свою вину перед вами? Почему я не с вами?
     Шатаюсь как пьяный. В глазах темно. Ничего не вижу. Только могилу и гробы, гробы...

     Севастополь. 2008.
     Мы прощаемся с ними, когда складываем мешки с людьми, в багажники двух легковушек. Гробов не будет. Могил не будет. Ждите, мужики, до весны. Тут, в Украине, бестолковые законы. Надо вызывать ментов к месту находки костей, заводить уголовное дело по факту убийства. Проводить экспертизы. Потом уже хоронить, когда будет доказано - останки времен войны. Этим займутся местные поисковики. Мы - граждане другого государства. Впрочем, пацаны, которых мы складываем в багажники - воевали за всех. В том числе и мужик с Первой Крымской.
     Жаль - не смогу бросить землю вам на гроб. Поэтому - украдкой, так чтобы никто не видел - кладу две сигареты в багажник немецкого авто, пахнущий русским бензином.

     Синявино. 2009.
     Огромная могила. Вырыта экскаватором. Оформили квадрат могилы лопатами. Через год поставят памятник. Наверное. Если денег хватит...
     Около сотни гробов. В них наши деды - мальчишки и мужики. 549 человек. Только там начинаешь понимать, что это не кости, не останки - люди. И странное, мистическое ощущение, что они вот тут. Несешь гроб к могиле. И чувствуешь руки тех, кто там в гробу. Они помогают нести...
     Опускаешься в эту огромную яму, устланную лапником. Ставишь гробы - один на другой. Потом идешь обратно. Они тебя ведут. Словно подталкивают в спину: 'Мы - мертвые. Не место тебе тут, живому'.
     Я ощущал их прикосновения на своих плечах. Они словно извиняются. Они себя виноватыми считают - за то, что не смогли вернуться к своим мамам, к своим женам, к своим девочкам. И я себя виноватым считаю.
     549 парней. Опознанных - человек 15. Я ни одного не опознал...
    Встаем на колени. Двести человек. Запеваем...
     
     Выпьем за тех, кто командовал ротами,
     Кто умирал на снегу,
     Кто в Ленинград пробивался болотами,
     Горло ломая врагу.

     
     Тихо поем... Слеза сбегает по щеке. Кто-то рядом тоже всхлипывает. Не могу больше. Отхожу в сторону. Сажусь на краю немецкой траншеи, куда они так стремились. Закуриваю.
     
     Будут навеки в преданьях прославлены
     Под пулеметной пургой
     Наши штыки на высотах Синявина,
     Наши полки подо Мгой.

     Меня трясет. Начинаю реветь как мальчишка. Слезы душат. За спиной тихий разговор:
     - Заколебали эти поисковики. Всю церемонию поломали. Давай уже венки положим и бухать пойдем, а?
     - Подожди, допоют. Нехорошо как то...
     - Да хрен с ними! Варвара Тмофеевна - дай команду на фейерверк!
     Оглянулся. Стоят чиновники и депутаты, нетерпеливо топчутся с цветами в руках. Им коньяка хочется. У них палатка стоит - сервелатик, водочка 'Финляндия', коньячок 'Реми Мартен'...
     Зацепились взглядом с каким-то замом. Он быстренько отвернул свою красную рожу. Бляха муха, ведь штамп - толстый полупьяный потеющий чиновник. Хорошо, что я лопатку в рюкзаке оставил...

     Выпьем за тех, кто командовал ротами,
     Кто умирал на снегу,
     Кто в Ленинград пробивался болотами,
     Горло ломая врагу.

     
     Песню прервал залп салюта. Красиво. Празднично. Музыка красивая. Блять...
     Идем к столикам. Власти расщедрились на 100 грамм наркомовских. Подхожу три раза. Водка не цепляет. Правда, тряска проходит.
     Чиновники пьют в торговой синей палатке. Рядом биотуалет. Рядом с могилой. Мужики лежат, а души их уходят на восток. Я не вижу, но чувствую. Меня отпускает.
     До свидания, мужики!
     Мы идем с кладбища в Синявино в Кировск. Девятнадцать километров. Пешком. У властей нет денег на автобусы...
Эдуард Числов

3

Ивакин Алексей Геннадьевич
Я живу в ту войну

    ПОИСКОВЫЕ РАССКАЗЫ
       
      Однажды я поехал в 'Поиск'...
      Впрочем, об этом позже.
      Хочу предупредить, что рассказы будут жесткие, нелицеприятные и многие на меня обидятся. Что ж это мое мнение. Если вы не согласны - пишите свое.
      И начну я с того, чем Вахта заканчивается...

       
      1. ЗАХОРОНЕНИЕ
       
      Странное дело. Когда работаешь - кости воспринимаются абсолютно нормально. Ну кости и кости. Иногда белые, иногда черные. Чаще, почему-то, рыжие.
      Никаких эмоций особых нет.
      Пустота в душе...
      И эта пустота взрывается на кладбище.
      Синявино, 2009.
      Огромная могила. Вырыта экскаватором. Около сотни гробов. В них наши деды - мальчишки и мужики. 549 человек.
      Только там начинаешь понимать, что это не кости, не останки - люди.
      И странное, мистическое ощущение, что они вот тут.
      Несешь гроб к могиле. И чувствуешь руки тех, кто там в гробу. Они помогают нести...
      Опускаешься в эту огромную яму, устланную лапником. Ставишь гробы - один на другой. Потом идешь обратно.
      Они тебя ведут. Словно подталкивают в спину: 'Мы - мертвые. Не место тебе тут, живому'.
      Я ощущал их прикосновения на своих плечах.
      Они словно извиняются.
      Они себя виноватыми считают - за то, что не смогли вернуться к своим мамам, к своим женам, к своим девочкам.
      И я себя виноватым считаю.
      549 парней. Опознанных - человек 15.
      Я ни одного не опознал...
      Лезно. 1996.
      Котелок, вывернутый взрывом наизнанку. Весь в дырах от осколков.
      Восемнадцать фамилий на нем... 'Иванов, Кузнецов, Переходько, Хуипбергенов, Штильман...' Не помню сейчас все. Не помню - где этот котелок. Знаю - эти фамилии сейчас на памятнике в умирающей деревеньке Лезно. Это под Чудово. Новгородская область.
      18 фамилий...
      Один из вас, один из восемнадцати - лежит в гробу. Кто ты, боец?
      Не узнать никогда. Пока сам не лягу в землю - не узнаю.
      Я верю, что мы встретимся там. Я верю. Мы еще выпьем, мужики!
      Демянск. 1999.
      Дождь такой, что мы соскальзываем в могилу. Падаем туда. Вместе с простыми сосновыми гробами. Весь вечер перед этим опаляли их паяльными лампами. Чтобы было красиво.
      Они смеются нам черепами из гробов. Смеются над нами. Им все равно так-то - в каком гробу лежать! Но приятно, почему-то. Домовина, все-таки...
      Извините, мужики. Почему я чувствую свою вину перед вами?
      Почему я не с вами?
      Шатаюсь как пьяный. В глазах темно. Ничего не вижу. Только могилу и гробы, гробы...
      Севастополь. 2008.
      Мы прощаемся с ними, когда складываем мешки с людьми, в багажники двух легковушек. Гробов не будет. Могил не будет. Ждите, мужики, до весны. Тут, в Украине, бестолковые законы. Надо вызывать ментов к месту находки костей, заводить уголовное дело по факту убийства. Проводить экспертизы. Потом уже хоронить, когда будет доказано - останки времен войны. Этим займутся местные поисковики. Мы - граждане другого государства. Впрочем, пацаны, которых мы складываем в багажники - воевали за всех. В том числе и мужик с Первой Крымской.
      Жаль - не смогу бросить землю вам на гроб. Поэтому - украдкой, так чтобы никто не видел - кладу две сигареты в багажник немецкого авто, пахнущий русским бензином.
      Синявино. 2009.
      Экскаватор накидал земли. Оформили квадрат могилы лопатами. Через год поставят памятник. Наверное. Если денег хватит...
      Встаем на колени. Двести человек.
      Запеваем...
       
      Выпьем за тех, кто командовал ротами,
      Кто умирал на снегу,
      Кто в Ленинград пробивался болотами,
      Горло ломая врагу.
       
      Тихо поем...
      Слеза сбегает по щеке. Кто-то рядом тоже всхлипывает. Не могу больше. Отхожу в сторону. Сажусь на краю немецкой траншеи, куда они так стремились. Закуриваю.
       
      Будут навеки в преданьях прославлены
      Под пулеметной пургой
      Наши штыки на высотах Синявина,
      Наши полки подо Мгой.
       
      Меня трясет. Начинаю реветь как мальчишка. Слезы душат. За спиной тихий разговор:
      - Заколебали эти поисковики. Всю церемонию поломали. Давай уже венки положим и бухать пойдем, а?
      - Подожди, допоют. Нехорошо как то...
      - Да хрен с ними! Варвара Тмофеевна - дай команду на фейерверк!
      Оглянулся. Стоят чиновники и депутаты, нетерпеливо топчутся с цветами в руках. Им коньяка хочется. У них палатка стоит - сервелатик, водочка 'Финляндия', коньячок 'Реми Мартен'...
      Зацепились взглядом с каким-то замом. Он быстренько отвернул свою красную рожу. Бляха муха, ведь штамп - толстый полупьяный потеющий чиновник. Хорошо, что я лопатку в рюкзаке оставил...
       
      Выпьем за тех, кто командовал ротами,
      Кто умирал на снегу,
      Кто в Ленинград пробивался болотами,
      Горло ломая врагу.
       
      Песню прервал залп салюта. Красиво. Празднично. Музыка красивая. Блять...
      Идем к столикам. Власти расщедрились на 100 грамм наркомовских. Подхожу три раза. Водка не цепляет. Правда, тряска проходит.
      Чиновники пьют в торговой синей палатке. Рядом биотуалет. Рядом с могилой. Мужики лежат, а души их уходят на восток. Я не вижу, но чувствую. Меня отпускает.
      До свидания, мужики!
      Мы идем с кладбища в Синявино в Кировск. Девятнадцать километров. Пешком. У властей нет денег на автобусы...

       
      2. Поисковый синдром
       
      Давно известный психологам и психиатрам послевоенный синдром. Возвращается боец с войны.
      И начинает пить.
      Потому что никому не может объяснить - что это, когда собираешь куски друга в ведро.
      Потому что ты жив - а он нет.
      И ты не можешь смотреть в глаза людям, ты изо всех сил хочешь вернуться туда - в смерть, в ненависть, в страх.
      В жизнь.
      Потому что тут - слабое подобие жизни. Тени вокруг. Ненастоящие тени.
      И та ночная девочка под рукой, отчаянно пытающаяся вернуть тебя в 'реальный' мир - тоже тень.
      Ты навсегда остался там.
      Странно, но у поисковиков бывает такой же синдром.
      Я не могу без слез смотреть фильмы о войне. Я не могу слышать военные песни. Я не могу читать о войне. Я не могу о ней рассказывать - свожу все к шуткам и хохмам. Начинает болеть сердце. Я не хочу больше на войну.
      Но я смотрю эти фильмы, пою эти песни, читаю эти книги.
      И пишу сейчас эти рассказы.
      Потому что я возвращаюсь туда снова и снова.
      Каждый день. Каждую ночь.
      Сегодня снилось - как я ложусь под танк с гранатой. Это не мой сон.
      Я - книжный мальчик. Я вырос в семидесятые-восьмидесятые.
      Мы не знали войну. Мы не знали слова 'Афган'.
      Война была киношной и книжной.
      Мы выросли и попали в Чечню. Мой друг вернулся оттуда седым. Это от него я узнал, что самое страшное на войне - минометный обстрел.
      Но я же не был на войне!
      'Поиск' - это не война! Это память о войне!
      Мы поем песни, пьем водку, ржем друг над другом и кидаем в костер патрончики.
      Почему мне сняться чужие сны?
      Я танки видел только в музеях и в кино.
      Был сон - я прощаюсь с какой-то девочкой в черной комнате, а за ночным стеклом - полоски прожекторов. И я знаю, что мы больше никогда не встретимся. Ее убьют на фронте. И меня тоже убьют.
      Просыпаюсь от того, что пытаюсь крикнуть, но не могу. Только мычу. Встаю, шлепаю босыми ногами на кухню. Ставлю чайник. И пью водку. Потом жадно курю в туалете. И также жадно читаю мемуары наших ветеранов. 'Я дрался с панцерваффе...'
      Но я-то не дрался! Откуда такие сны?
      Поисковый синдром...
      После первой своей Вахты я приехал на студенческий турслет. И - честное слово! - я не понимал, разве можно вот так просто сидеть у костра и петь веселые песни? Они же там лежат и ждут! Нажрался так, что кинул гранату в костер.
      Не пугайтесь. Она была без взрывателя. Лимонка. С толом, правда. Абсолютно безопасное развлечение. Тол прогревается, плавится, закипает, начинает гореть. Из дырочки начинает вырываться пламя, как из сопла ракеты. Гудит! Страшно гудит! Студенты разбегаются по кустам. Я пьяно ржу.
      Две лимонки - восьмилитровый котел вскипает за пять минут. Если РГ - штук пять надо. Правда, вода покрывается темной пленочкой сгоревшего тола...
      А потом я выпил еще и упал без сознания.
      Выгоревшую лимонку кто-то стырил.
      А один придурок из наших, как-то кинул такую пустую гранату в окно машины. Только за то, что водила деньги с него стал требовать за проезд.
      Менты потом в общагу приехали, обыски устраивали. Ничего не нашли. К тому времени, мы уже все, что можно бахнули.
      Поисковый синдром...
      Я не знаю - что это такое.
      Я его только описать могу.
      Это когда ты после посещения Поклонной Горы уходишь в кусты, садишься на корточки и начинаешь выть как собака сквозь слезы.
      Это когда после услышанной случайно немецкой речи идешь к ближайшему ларьку и покупаешь любую спиртосодержащую жидкость, лишь бы покрепче.
      Это когда ты не можешь играть за немцев в компьютерные игрушки, потому что не можешь убивать своих.
      Это когда 22 июня в четыре утра ты идешь с двумя сигаретами к Вечному Огню.
      Я знаю, как избавиться от него.
      Не ездить на Вахту.
      Не хочу избавляться...
     

      3. Первая Вахта
       
      Случайно я туда попал, случайно. Случайно и не случайно. Как, впрочем, все в нашей жизни.
      Старый друг позвонил. Юра Семененко. Мы с ним на лыжах по Северному Уралу ползали. Туристы!
      - Леха, хочешь на 'Вахту Памяти' скататься?
      - А что это?
      - Как поход, только интереснее.
      - Если с работой договорюсь...
      - Тебе командировку сделают!
      А я тогда работал на станции юных туристов. Педагогом.
      - Ну если в командировку...
      А чего бы не поехать?
      Дорогу оплачивают, там кормят за счет принимающей стороны, еще и командировочные дают!
      Из-за командировочных и поехал, честно говоря. Зарплату в том году давали плохо. Вернее вообще не давали. В сентябре 1995 года дали. Следующая - июнь 1996.
      - Это куда ехать-то?
      - Новгородская область.
      - Отлично!
      Отряд собрал за пару дней. Все в первый раз едем! Туристы, впрочем, опытные. Ходить с мешками на горбах умеем!
      Первый шок был в электричке 'Волховстрой - Чудово'
      Каски на деревьях.
      Ржавые каски на зеленеющих деревьях.
      Выходим. Деревенька Лезно.
      Ее никто не знает. Просто деревенька. Три с половиной дома. Двухэтажная пустая школа. Бабка на завалинке. Дедок - колет дрова. Смотрит нам вслед из под руки.
      Мы идем гурьбой с рюкзаками, сумками и коробками армейских миноискателей. Хихикаем друг над другом.
      Оглядываюсь.
      Бабушка тоже смотрит нам вслед. Молча. А на столбах, держащих забор, снова каски. У нас - на Вятке - старые ведра вешают. Чтобы столбы не гнили.
      Тут каски.
      До леса, в котором будем жить и работать три недели, километр по полю. Ровное такое поле. Давно непаханое. Некому. Почти все, кто тут жил - умерли. Или уехали.
      Заходим в лес.
      Какие-то ямы кругом.
      Воронки, траншеи, ячейки, окопы, блиндажи...
      Живого места практически нет.
      Местные поисковики встречают. Матерые такие. Все в камуфляжах. Показывают место - где встать.
      Даю команду распаковаться. Сам иду к командиру экспедиции. Лена Марцинюк - руководит чудовским отрядом.
      Многие терпеть ее не могут. Жесткая, грубая порой, сильная женщина. А руководить бандой в тридцать вечно бухих рыл по другому не получается... Но это я вперед забежал.
      Оказывается, мы стоим на так называемом Лезнинском плацдарме.
      Зимой сорок второго эта история началась...
      Из воспоминаний А. Белова участника тех событий:
      '...В день нового года, 1 января 1942 г., был получен приказ 59-й армии, где нашей дивизии была поставлена задача: сосредоточить силы к исходу 2 января 1942 г. в районе Гачево, Погрелец, в готовности с утра 3 января 1942 г. наступать в направлении Водосье и овладеть к исходу дня высотой западнее Лезно, Водосье. В ночь со 2 на 3 января поступило распоряжение штаба о переносе наступления на 6 января, что дивизия усиливается 163-м отдельным танковым батальоном, отдельным лыжным батальоном и 105-м гвардейским минометным дивизионом.
      Эти три дня, отведенные дополнительно для подготовки наступления, были использованы для вскрытия системы обороны противника и организации взаимодействия между пехотой, артиллерией и танками.
      Противник оборонял западный берег р. Волхов, но наши войска имели небольшие плацдармы. Первая позиция обороны противника состояла из опорных пунктов, основу которых представляли деревоземляные огневые точки для пулеметного расчета или противотанковых орудий, соединенных между собой траншеями.
      Из-за плохого состояния путей подвоза артиллерия и минометы к началу артиллерийской подготовки имели менее половины снарядов и мин.
      Утром 6 января началась артиллерийская подготовка, длилась она около 30 мин., но система огня обороны противника была подавлена только частично.
      По сигналу с КП командиров полков пехота и танки дружно пошли в атаку. Первые минуты со стороны противника огня не было. Правда, дивизион гвардейских минометов в это время делал залп по глубине обороны противника. Немцы очень не любили залпы 'катюш', после их залпов они первое время боялись себя показывать, огня не вели.
      Примерно через10-15 мин., когда наши передовые цепи ворвались в первую траншею противника, застрочили пулеметы. Наша пехота стала нести потери и залегла. Им на выручку под губительным огнем шли сибиряки, но момент был упущен, части несли большие потери. К общему несчастью в этот день мороз доходил до 37 градусов. Многие раненые замерзали, а санитары не справлялись с выносом раненых, да и они сами несли большие потери.
      Когда к вечеру начался снегопад, да и начало темнеть, командир дивизии полковник Дорофеев приказал отвести пехоту в исходное положение. Танки прикрывали огнем отход пехоты.
      Утром 7 января после короткой артиллерийской подготовки части и дивизии снова перешли в атаку. На этот раз батальону 1256 стрелкового полка под командованием ст. лейтенанта Соколова с ротой танков 163 ОТБ удалось захватить опорный пункт противника восточнее деревни Лезно.
      Ночью с 7 на 8 января наступление наших частей продолжилось. 1256 стрелковый полк овладел д. Лезно, а батальон 1258 стрелкового полка достиг восточной окраины д. Водосье. Бои продолжались день и ночь беспрерывно, но успехи были незначительными. Дивизия выполнила задачу, поставленную командующем армией, но ценой больших потерь личного состава...'
      Весной же на плацдарме остался батальон капитана Александра Ерастова.
      Представьте себе. Лес. Километра три в глубину и шириной километра четыре. Сзади Волхов в разлив. Впереди - железная дорога. На насыпи сидят немцы.
      Подвезти пополнение и боеприпасы практически невозможно. Обстрел такой, что только ночью умудрялись доставить продовольствие и забрать часть раненых.
      Немцы шли в наступление с трех сторон.
      За неделю батальон там лег весь.
      Вышло два человека.
      Один - младший лейтенант, раненый в челюсть, переплыл трехсотметровый ледяной Волхов ночью.
      Второго через пару дней подобрали разведчики на косе.
      Остальные погибли мужицкой смертью.
      Бои местного значения...
      Ты, читатель, скажешь, что эти бои были бессмысленны?
      Немцы там потеряли до полка - ПОЛКА! - эсэсовской пехоты.
      В ярости от потерь вешали убитых уже красноармейцев на соснах, росших на деревьях Волхова. Днем стреляли по ним. Чтобы те из наших, кто был на восточном берегу реки - боялись.
      Я видел эти гигантские сосны...
      Иду обратно. Рита Малых сидит бледная, как смерть. Ставили палатку - воткнула колышек в землю. Попала в мину-восьмидесятку.
      Все сделали по инструкции, огородили место ВОПа - взрывоопасного предмета - бинтами. Вызвали саперов из Пушкинского военно-инженерного училища - они рядом стояли.
      Саперы поржали и объяснили - мина не прошла через ствол, поэтому ей можно гвозди заколачивать. Мы еще не знали этих хитростей... Научимся.
      Пока отряд работает по обустройству лагеря, мы с Лехой Винокуровым идем копать. Интересно, черт побери, аж руки дрожат!
      Чудовские поисковики нам показали, с чего начинать.
      'Вон две ямы, видишь? Там, скорее всего, санитарное захоронение. Идите, копайтесь!'
      Ага... Я потом так же прикалывался. Эти ямы - разводка. Там до нас копались уже не один раз.
      Но мы взяли саперные лопатки и стали учиться работать.
      Копали до темноты.
      Нашли три осколка.
      И кости!!
      Лошадиные, бляха муха...
      Ребята из Чудово сидели рядом, курили, пили и комментировали:
      - Ниже копайте. В полный рост.
      - Вот там копни, видишь, земля ржавая!
      - Осколок! Ну, молодцы, поздравляю!
      - Гы... Это лошадиная кость. Причем обглоданная.
      - Ну ни хуя себе!!!!!
      - МЕДАЛЬОН!!!!
      Вот так вот! Мы нашли в пустом, перерытом десятки раз окопе - медальон!
      С бумажкой!
      Леха отворачивает лопатой очередной пласт земли, шарит руками в мокрой глине...
      - Это что? - недоуменно вертит он в руках черную эбонитовую палочку.
      Чудовские аж подпрыгнули.
      И бумажка внутри...
      Вечером открыли. Пустая, твою мать!
      Нет ничего обиднее, чем пустые медальоны...
       
      4. Медальоны.
       
      На самом деле - главная цель Вахты - это поиск вот этих черных смертных пенальчиков.
      Не знаю - сколько я нашел. Сбился со счета.
      Перестал считать после второго медальона.
      Там же. В Лезно.
      Лешка Калимов. Из Архангельска. Бумгородок. Жена еще в записке была, Ксения, кажется. Впрочем, могу ошибаться. Не помню уже. А документов рядом нет.
      И было ему в сорок втором - 38 лет.
      Не знаю, какой он был.
      Фотографий нет. Родственников не нашли.
      Черные кости в руках - и все.
      Ну, там еще личные вещи. Ложка, бритва, котелок...
      Вы спросите - куда мы их деваем?
      А куда их деть?
      Если родственники есть - им передаем. Если нет...
      Дома храним.
      Да. С могилы. Чужие это вещи.
      Но выбросить... Рука не поднимается.
      Если оставить на могиле, скажете вы? А знаете, кто их потом продаст?
      Впрочем, я о медальонах...
      Повторюсь. Самое обидное - пустой медальон.
      Водос. 1998 год. Подымаю бойца. Осколки медальона, разбитого пулей... Сгнила записочка...
      Это ерунда, что их не заполняли и выбрасывали.
      Вот ты, читатель, ты бы выбросил весточку домой?
      Последнюю весточку?
      Я бы нет.
      Заполняли. Мы нашли как-то патрон странный. Пулю боец достал, порох высыпал и, перевернув ее, вставил обратно.
      А внутри самодельная записка.
      Севастополь. 2009.
      Поднимаем бойца. Верховой. То есть лежит на камушках. Сверху тонкий слой мха.
      Сережка Ширшиблев его поднимает. Я мимо иду к своему. И чего-то нога в ботинке зачесалась. Нагибаюсь - медальон перед глазами.
      Пустой. Крышка снята. Рядом валяется.
      Послали домой похоронку в сорок четвертом. Но не похоронили. Мекензиевы горы. Второй кордон.
      Порой вместо медальона бывает - ложка, кружка, фляжка, бритва, котелок...
      Про один котелок я уже рассказывал.
      Вот про второй.
      Демянск 1999.
      Поднимаем бойца. Немецкая ложка. Немецкий котелок. Немецкий ремень. Немецкая фляжка. Трехлинейка. Наши ботинки. Граната - колотушка (Немецкая).
      Из косточек - бедренные, лучевые, немного ребрышек, две ключицы, кусочки черепа.
      На котелке выцарапано - 'Ваня'. Крупно так выцарапано... А на фляжке - 'Ханс'. Тоже крупно...
      Кто ты, боец?
      Ты русский Ваня? Ты немецкий Ганс?
      Мне уже без особой разницы.
      Подняли. Положили в полиэтиленовый мешок. Унесли. Похоронили потом.
      Вместе со всеми. С нашими.
      Медальоны...
      Вот вы над фильмом 'Мы из будущего' ржете...
      Правильно и делаете. Сказка.
      А вот Толик Бессонов тезку поднял как-то.
      Медальон читаем - 'Красноармеец Бессонов...'
      Толик тогда в лес ушел. Часа два его не было.
      Все-таки - одно дело косточки в руках безымянные держать, другое - видеть потом фотографию того парня, который тебя спас.
      Он меня спас, чтобы я пил немецкое пиво и ходил на RNB-пати...
      И правильно сделал, потому что жизнь продолжается, потому что нам надо жить и ходить на эти пати, и пить пиво, и делать детей...
      Он делал тоже самое.
      Только он еще смог спасти меня. А я так никого и не спас. Я просто ищу эти маленькие черные пенальчики, чтобы вернуть двоюродному внуку личные вещи никогда не знаемого им деда...
      Вообще-то их на самом деле мало.
      Один к СТА.
      То есть на сотню бойцов - один медальон.
      Из десяти медальонов - читаемы в лучшем случае пять.
      Вот и считайте.
      Только не надо делать вывод, что у нас потерь было 'стопиццот мильенов'.
      Потери были примерно одинаковые что у нас, что у немцев.
      В 41-42 - мы больше теряли.
      В 44-45 - они.
      Это война.
      Да. Наших больше лежит на полях.
      А некому было хоронить. Просто некому.
      Это наш русский характер такой.
      Биться до смерти, а там будь, что будет.
      Вы представляете, что творилось там, от Москвы до Берлина после войны?
      Впрочем, это уже другой рассказ...
             

5. После войны.
       
      А после войны некому было хоронить.
      Представьте себе - городок Чудово. Маленький такой. На таких городках стоит Россия. Нет, не правильно...
      Россия - это такие городки.
      Вот так правильно.
      Там пьют самогон, курят 'Приму', бьют по пьяни жен, делают для на с вами сникерсы и марсы.
      Там фабрика 'Кэдбери'.
      И еще пара школ, дом-музей Некрасова и вокзал.
      И еще филиал Сбербанка.
      Осенью 1998 года мы почему-то ночью туда приехали. Сашка Сороко - это у него фамилия такая - тогда работал охранником в этом самом банке.
      Вот мы ночью к нему и приперлись. Ну, конечно, затарились по самое не могу.
      Я и Ритка. Парни у нас уже в Демянске были... Мы чего-то припозднились, не помню уже почему.
      Ну вот и сидим-пьем ночью в Сбербанке. Радуемся встрече.
      Сашка рассказывает:
      - Тут после войны выжженное поле было. Ни одного целого дома. Школа только. И дом-музей Некрасова. Дед рассказывал - он тогда пацаном был - скидывали из окон наших и немцев. Оружие собирали, увозили куда-то. Трупы закатывали под асфальт. Там сейчас спортплощадка. Дети физкультурой занимаются. В футбол играют... Закатали, значит, их под асфальт, на следующей неделе уроки начались. В школе. Парт нет, на дрова пошли. На полу сидели. А на стенах еще пятна крови. Первый урок был - немецкий...
      А я вспомнил, как в 1996 году нам экскурсовод про этот самый дом Некрасова рассказывал, как его немцы пощадили. Дом в смысле, не поэта.
      Цитата:
      '...Тетка-экскурсовод с такой гордостью это сказала, как будто лично гансов на порог не пускала. Дура. Потом повела нас, после осмотра его спальни, во двор. К могилке его любимой собачки. Жену он на охоту взял в первый раз, она сослепу ли, с хитрости ли ее и пристрелила. Чтобы не шатался там по лесам, пока она дома сидит. Впрочем, это его не остановило. Ушел в депрессию, написал пару стихов трогательных, собачку похоронил, и камушек ей поставил. Гранитный. Пока горевал, жена ему рога ставила с его же другом. Но не суть, в общем, привели нас к этой могилке и тетка напыщенно так, глаза в небо вперла и говорит с придыханием: "Постоим же молча у могилы лучшего друга великого поэта Николая... Алексеевича... Некрасова..." А у нас это уже третья минута молчания за день. Но от неожиданности все заткнулись...
       - И чем дело кончилось?
      - А ничем особенным. Виталик воздух испортил громко, и у всех просто истерика ржачная случилась. У бабы тоже. Только не смеялась она. Пятнами пошла. И как давай орать! Что именно орала не помню, но, типа, впервые видит таких бескультурных ублюдков, которым недорога память о России.
      - Так и сказала? - засмеялся Захар.
      - Насчет ублюдков не уверен. Возможно, уродами, - улыбнулся Леонидыч'.
      Жрать было нечего, а говорите - хоронить!
      Лезно. 1996.
      - А я с войны там и не была, сынки, в лесу-то! Как немцы наших побили... Ветер оттуда - дышать нечем. В подвалы залазили и тряпками прикрывались. Гнильем пахло. А ежели корова туда уйдет, так все - почитай, пропала. Взорвется. Пацанята ночами бегали, мясо с коров собирали. Есть-то охота! Сколько их безруких оттуда вернулось... А сколько похоронили... Ой, Боженька...
      Зато деревья хорошо растут на удобрениях...
      Мясной Бор. 1997.
      Поле. Березки. Каждая растет, почему-то, из черепа.
      Парни в березки проросли.
      Сотни березок...
      Синявино. 2007.
      Вырезали парня из дерева. Руки в земле. Ребра. Таз...
      Ноги вросли в дерево. Их приподняло над землей. Прямо из ствола торчат. Выпиливали.
      Синявино. 2009.
      Боец. Безымянный. Четыре березки, какой-то куст. Сам он под корнями. Ищем медальон в косточках. Нет медальона.
      Если лесник придет - за каждое дерево штраф - 500 рублей.
      Не пришел. Сэкономили.
      А ведь ходят и штрафуют...
      Севастополь 2008.
      День работы на 'Вахте' стоит 50 рублей.
      Мы по 50 рублей с носа платим местному леснику, чтобы искать и хоронить ребят.
      Мы живем после войны.
      И большинству - абсолютному! - просто наплевать. Вы спросите - почему парней тогда не хоронили?
      Отвечу вопросом - а почему ты их сейчас не хоронишь?
      Какая разница, сколько времени прошло? М?
      - Это ваше хобби!
      Я это слышу часто.
      Да. Это мое хобби. Увлечение мое такое. Мертвых своих хоронить.
      У вас какие-то претензии есть?
      Я так развлекаюсь.
      Почему после войны не хоронили, говорите?
      А мы сейчас чем занимаемся?

4

6. Поисковый быт.
       
      Вы правы. Это наше хобби. И больше ничего. Не надо думать, что мы все из себя такие - с огнем прошлой войны в глазах.
      Обычные мы. Такие же, как вы.
      Ничем особым не отличаемся.
      Первый день.
      Ставим палатки. Делаем костровище. Землю под костром обязательно надо перекопать. Даже если ты не первый раз на этом месте стоишь. Придурков хватает - ты весной тут стоял - осенью кто-то обязательно кинет в костровище пару патрончиков.
      Был случай - стояли на одном месте года три, кажется. На четвертый - после Вахты - выкопали минометку - 82 мм.
      Не спрашивайте меня, почему она не бахнула. Не знаю. Ангелы помогали...
      Обязательно копаем яму под туалет. Мужской, женский. Бывает, поднимаем бойца. Туалет переносим с этого места.
      Делаем душ. Большой полиэтиленовый мешок. Внизу шланг с 'пулеметом' - душевая воронка. Иногда делаем баню - деревянный каркас, обтягиваем плащами от ОЗК. Рядом костер - нагреваем камни, кидаем в 'чум', там обливаем водой. Можно париться!
      Хочешь помыться?
      Иди, грей себе воду и устраивай 'помоечный' вечер.
      1998 год. Водосье.
      На Первое мая выпал снег. Стоишь под душем. Почти кипяток. С серо-стального неба над тобой порхают снежинки...
      Романтика!
      Кажется там, после того как мы сняли палатки, подняли двух бойцов под ними. Спали на них три недели...
      1997. Лезно.
      До Волхова идти лень. Берем воду из воронки. Она рядом совсем. В двух шагах от костра. Лягуши в ней плавают, по ночам орут - спать не дают. Икру отчерпнешь, лягушачью - можно делать еду. Или умываться. Или зубы чистить.
      Когда лагерь собирали - выкачали ее. Два бойца на дне.
      2009. Синявино.
      Тропа, по которой ходим работать. На одном и том же месте бойцы. Каждый год. По одному. Как будто приходят и ложатся тут. Первого подняли - обыскали все рядом. Чисто. На следующий год - проходили мимо. Кто-то ткнул случайно щупом - есть косточка... На третий год... На четвертый...
      Я о быте рассказывал?
      Утро. Первым встает дежурный. Делает завтрак. Желательно каша с мясом. Через полчаса после него отряд.
      Едим, курим, умываемся, уходим. Чего тут еще рассказывать? Обычно без обеда. С собой берем перекус - банка тушенки или рыбы на двоих. Хлеб. Конфетка. Печенюшка. Чай во фляжке или термосе. Обедаем часа в два. Вот вышеперечисленным и обедаем. Возвращаемся часов в семь вечера. Если есть боец - можем и до десяти-одиннадцати копать. Азарт хватает, на время не обращаешь внимания.
      Возвращаемся.
      Жрем ужин, который приготовил дежурный. Он, кстати, не отдыхал - работал в районе лагеря. Если приходим - ужина нет, потому как дежурный бойца поднимает - сами готовим.
      Потом разбор полетов. Сто грамм наркомовских. И спать.
      Собственно говоря, вот и весь быт.
      Впрочем, все что я написал это не вся правда.
      Так живут 'взрослые' отряды на одиночных Вахтах.
      То есть там, где мы стоим одни. Человек десять-пятнадцать.
      Там, где Вахта большая - несколько десятков отрядов с разных областей и стран - она превращается в карнавал.
      Сегодня у нас посвящение, завтра концерт, послезавтра экскурсия, а потом в баню...
      А работать когда?
      Некогда. Мы, видишь ли, детей привезли. Их воспитывать надо. Военно-патриотическое воспитание. И как-то забывается, что основная цель - искать и хоронить.
      Не, не!
      Детей возить на Вахту! Вот главная цель сегодня поисковых организаций.
      Воспитание, ага...
      Синявино. 2009.
      Костер. Детский отряд у костра. У них 'огонек' идет. Это, типа, каждый ребенок рассказывает - что он думает и что он чувствует о прожитом дне. 'Как Ваня с Машей поругался и как у Пети животик болит'
      Потом песни поют. Под гитару - 'Ничего на свете лучше неееетуууу!'
      Это не Вахта. Это пионерский лагерь пополам с домом отдыха.
      Ребята, мы на кладбище живем.
      Здесь нельзя песни петь. Здесь можно молиться и материться. Потому что те парни, по которым мы ходим, они успевали молиться про себя и материться вслух.
      Есть грех на душе. Тоже, порой, беру гитару и пою песни. Когда окончательно крышу сносит. Когда уже по другому нельзя. Выораться хочется. Мой грех, моя вина. Простите, мужики.
      Но я там не пою веселых песен.
      'Землянку', 'Волховскую застольную', 'Огарочек', 'Меня нашли в воронке'...
      А все орательно-веселые - на потом. На поезд. На дом. Здесь нельзя.
      Понимаю, детишкам надо отдыхать. Песни петь, влюбляться, отдыхать...
      Кто ж против-то?
      Но не здесь.
      Это КЛАДБИЩЕ!
      Нельзя сюда детей возить. На экскурсии.
      Понимаю - одного-двух взять. На отряд из десяти взрослых.
      А вы видели отряд из СТА (!) детей? И двое баб ими руководят...
      Они, мол, детдомовцы, для них в радость Питер посмотреть!
      Ребята, не делайте деньги на костях!
      Так нельзя. Не подменяйте цель и средства.
      Иначе поиск может превратиться в то, что я видел своими глазами 9 мая.
      Невский Пятачок.
      Около 250 тысяч погибших на квадратике 3 на 5 километров.
      Место отдыха под шашлычки.
      Сидят ребятки, водочку пьют.
      - За Победу!
      - Урра! За Победу!
      Рядом валяются человеческие кости.
      Белые. Высушенные ветром.
      Ключица. Бедро. Ребра. Зубы.
      Мы прошли по этому полю. Уже не работали. Отдыхали. Три бойца. Сложили косточки у памятника. 10 мая их заберут местные поисковики.
      Вы хотите, чтобы ваши дети приезжали на такие экскурсии?
      - Деточки - а это череп!
      - Деточки - а это снаряд!
      Я утрирую, конечно.
      Но это мое мнение - детям и бабам на Вахте делать нечего.
      По многим причинам...
       
       7. Поисковые деньги.
           
      На нас делают деньги. Причем это особо не скрывается.
      Выдержка из проекта Федерального закона. Схема проведения всех таких конкурсов для получения откатов неизвестна разве что грудным детям.
      'Поисковая работа обеспечивается уполномоченным федеральным органом исполнительной власти и проводится образованными этим органом поисковыми подразделениями, а также общественными объединениями, допущенными к поисковым работам на основании результатов конкурсов, проведенных в соответствии с требованиями Федерального закона от 21 июля 2005 года ?94-ФЗ 'О размещении заказов на поставки товаров, выполнение работ, оказание услуг для государственных и муниципальных нужд'.
      Тут, кстати, есть еще одна пакость. Поскольку проведение конкурсов подпадает под действие закона ? 94, то любой чиновник местной администрации может попросту отказаться даже проводить подобного рода конкурс, ибо нет муниципальной нужды. А нет конкурса - нет и поиска, поскольку все остальное будет причисляться к нелегальщине и интенсивно преследоваться.
      Особо это касается небоевых регионов. Боевые - это те, где война была. Небоевой - например, Киров (Вятка). Ну нет у нас муниципальной нужды в поисковой работе. Нету.
      Не знают чиновники, что, например, узкоколейка Киров - Слободской, стоит на костях.
      Сорок километров по канавам вдоль железки - немцы, венгры, итальянцы, австрийцы, румыны.
      Их везли из Сталинграда. Умерших выбрасывали из поезда в эти канавы. Сколько тысяч там лежит - неизвестно. Да Бог с ними, с фрицами. Пусть лежат.
      Слободской - моя родина. Вятский Суздаль.
      Кладбище с мемориальными плитами. Сколько себя помню - каждое 9 мая - торжественный митинг на могилах умерших от ран солдат.
      Рита Малых, командир слободского поискового отряда 'Возвращение' выяснила, что это кладбище - немецкое! А наши мертвые лежат совсем в другом месте. Под кладбищенской свалкой.
      Свалку поисковики расчистили. Сделали могилы. Провели панихиду. Пару лет назад митинги стали проводиться на новом месте. Власти эту историю вспоминать не любят.
      Нет у нас нужды в поисковой работе, нету...
      Вообще, проект производит гнетущее впечатление. Для чиновников - лазейка на лазейке. Почти везде формулировки типа "имеют полномочия", "имеют право", "могут" и т.п. Понятие обязанностей и ответственности в тексте не присутствует по определению. А поскольку по проекту планируется создание некоего федерального органа исполнительной власти, то это полный завал - позиция чиновников опять же хорошо известна: 'Прав, возможностей и полномочий я могу иметь сколько угодно, но делать-то я ничего не обязан'. Соответственно, имеем очередное законодательное фуфло, предназначенное только для того, чтобы максимально осложнить жизнь людям, которые хоть что-то хотят сделать.
      Закон пока - пока! - не принят. Думаю, что примут к 65-летию Победы. Деньги вложат, как обычно, на круглые даты. Надо же как-то их отмыть...
      Нам и так выделяет государство копейки.
      На 220 человек - 160 тысяч.
      На одного человека - 700 рублей.
      Проезд до Питера - 1200. В одну сторону. В этом году.
      Эта сумма - 160.000 - не меняется с 1996 года.
      На ежегодный салют выкидывается от 300.000.
      Говорят - слухи! только слухи! - что выделяется в три раза больше. Но из 500.000 до нас доходят 160.000.
      Причем выделяют деньги только на школьников и студентов. Военно-патриотическое воспитание...
      Остальные - за свой счет.
      Командиры отрядов, как правило, начинают искать денег у спонсоров за год до Вахты. На пожрать. На попить. На сапоги.
      Впрочем, это у нас нищий регион. Завидую отряду из Ямала. На десять человек полтора миллиона.
      Недаром в прошлом году, когда в первую же ночь под Гайтолово пошел снег с дождем - вызвали из Кировска такси и уехали в гостиницу. Отогрелись в сауне, дождались хорошей погоды - приехали работать.
      Молодцы! Искренне завидую.
      У нас так никогда не будет.
      Просто здесь, в тылу, мало кто понимает - что это такое. Комментарии, которые я получаю иногда:
      'А чо с Куликова Поля никого не выкапывают, или там со дна Чудского Озера не поднимают, к примеру? Есть чем людям заняться? А то в Беларусь пожалте, там болот тоже много, и партизаны не все еще подняты... Я не стебаюсь, просто если всех поднимать, так давай до 100 колена. Последняя война - ВОВ? А чо в Афган тогда не едем, или в Чечню? Медальон нашел и кости похоронил - молодец, только не продуктивно это - 100 000 человек, погибщих в 1943 - окститесь, 2009 сегодня. Воинская память и Слава павшим за Родину - Вечная. Копать не надо, как и писать про это'
       
      'Проще надо к костям относиться, проще. Опять же без медальонов - не немцы это случаем? Как с экспертизой у Вас, все хорошо? А я и не сомневался:))) - бедренную кость нашли - солдата "подняли". Ушел на войну и не вернулся - дело житейское, мужское. Вычеркиваем просто из списков, и все. Ширее смотреть надо, ширее и проще. Денег, еды, вещей не дам. Не жалко, просто не хочу на такое'
       
      'Деревенских можно понять с их восприятием всего этого шоу. Ну убили вас. Легли вы под родные берёзы. Занесло вас землёй. Очень надо потом кому-то рыть ваши кости, чтобы потом устроить себе слезливую эмо-пати??
      Когда весь этот пиар начинался, моя бабушка, прошедшая с госпиталями всю войну воспринимала это как ДИКОСТЬ.
      Я выросла рядом с полем боя. И у нас было негласное: НЕ ТРОГАТЬ останки. Мы ковыряли осколки, патроны, каски. Но останки было трогать НЕЛЬЗЯ.
      НЕУЖЕЛИ НЕПОНЯТНО ПОЧЕМУ??
      Те, кто выкапывал себе черепа и ставил как предмет интерьера на сервант (БЫЛИ ТАКИЕ) вызывали какое-то нехорошее недоумение... а они оправдывались: 'да я это нашёл под немецкой каской, это немец!' - всё равно это не понималось.
      Не вижу, чем вы отличаетесь от них.
      Уж простите.
      Но этот ваш весь пафос и вся эта ваша публичная ЭМО-выставка себя как-то непонятны'.
      Вот как-то так...
         
           8. Работа. Тактика.
           
      Да все просто, собственно говоря...
      У тебя в руках щуп. Это такая железная штука - штырь, вколоченный в палку. (Мне, кстати, штыком русским нравится работать - тяжелый, мощный, землю хорошо пробивает. К палке примотал и ходишь - в землю тычешь. Еще люблю работать киркой. Удобная штука. Корни на раз-два пробивает. И о камни не сломать.)
      На поясе малая саперная лопатка. На любой стук - копаешь. Хотя я больше руками и ножом предпочитаю.
      На отряд - 10-15 человек - один минак (металлоискатель).
      Только я с ним не люблю работать. Пищит много. Там везде пищит. Щупом мне больше нравится.
      Идешь и постоянно тыкаешь им в землю.
      Звуки не слышишь, рукой чувствуешь.
      Металл - звонкий удар. Чем больше железяка, тем звонче. Чем глубже - тем глуше. Через пару дней работы ты на руку отличаешь маленький осколок от мины.
      Камень - удар тоже звонкий. Но - (это описать трудно, но постараюсь) - звонко-резкий. Не знаю, как сказать. Но при любом ударе о камень, все равно - копаешь.
      Дерево - глухой удар. При этом дерево - корень, например, пружинит. Легкая отдача в кисть.
      Кость - звук неповторимый. Глухой, но звонкий, звонкий, но глухой.
      Очень четко слышен медальон...
      Лезно. 1997.
      День прошел впустую. Стоим курим у воронки. Подняли винтовку только что. Треху. Мосинку. Вскопали по всем правилам - три метра по периметру от нее и пол-метра вглубь. Ничего...
      Стоим курим...
      Злые как собаки.
      Леха Винокуров кидает щуп в сторону.
      Странный звук! Не железо, не кость, не дерево!
      Когда щуп втыкается во что-то...
      Встаешь на колени и ножом вскапываешь землю вокруг щупа. Ну и пальцами. Проверяешь - что там.
      Леха - везунчик. Медальон.
      В трех метрах от винтовки подняли бойца. Я уже не помню - как его звали. Данные есть - можно поднять их.
      Обычно мы бойца поднимаем часа за два-три. Если лежит компактно.
      А может быть и прямое попадание чем-то тяжелым. А могут корни деревьев растащить. А может земля двигаться.
      Этого поднимали долго. Темно уже было, фонариками подсвечивали, когда мизинчики из ботинок доставали.
      Странное дело - когда находишь бойца - время останавливается. Курить забываю. Поднял - оппа! - три часа прошло. Не заметил.
      А остановиться не можешь. Надо всего поднять. Может быть, это азарт. Но в душе понимаешь - надо поднять всего и сейчас. Нельзя так оставлять. Не знаю почему. Знаю только это чувство - надо поднять сейчас.
      Многое зависит от командира экспедиции.
      Поясню - я, например, командир отряда. Приезжаем на экспедицию. Командир ее - он же командир местного поискового отряда. Он обеспечивает инфраструктуру: карты, транспорт, место работы. С нашей стороны только сама эта работа. Не завидую ему.
      За тринадцать лет я работал только в четырех районах.
      Чудово, Демянск, Севастополь, Питер.
      Надеюсь, в этом году еще съезжу в Одессу. На следующий год - в Старую Руссу.
      Надеюсь, но как Бог положит...
      Так вот. Очень многое зависит от командира экспедиции.
      Демянск.
      Павлов Александр Степаныч.
      Вот это настоящий поисковик. Все очень четко. Мы приезжаем. Утром садит нас в 'Урал'. Приезжаем на место. 'Вот отсюда и до сюда - ищем'.
      Чудово.
      Лена Марцинюк - я уже писал о ней - там, в Чудово, ситуация немного проще. Четкая линия фронта. Известные места. В то же Лезно приехали - нам выделяли квадраты. Сто на сто метров. Вот и ходим по этому квадрату - собираем осколки, патроны, каски. Пока все не прошерстим - через каждые десять сантиметров не втыкая щуп - не уходим. Результат порой никакой...
      Демянск 1998.
      Павлов привозит нас на высотку. Командирский отряд! Что ты! Элита! У каждого за спиной уже по пять вахт как минимум! Могу на спор - по запаху определяю - есть в этом окопчике кости или нет!
      Угу...
      Хрен там. НИ ОДНОГО БОЙЦА!
      Демянск 2000.
      То же самое место. Та же самая высотка.
      Восемь бойцов в тех же окопчиках.
      Медальонов тоже не было.
      Расческа. Выцарапано. 'Коля'.
      Лежали они под камнями. Немцы их в траншеи кидали и камнями заваливали. Ходить им так удобнее. Было.
      'Первый пролетарский коммунистический батальон'. Кажется так... Добровольцы. Студенты и профессура из Москвы. Интеллектуальный цвет. Под камнями.
      Про другие экспедиции не буду говорить пока.
      В Севастополе - свои проблемы. Там бестолковые украинские законы власть диктуют.
      В Питере...
      Ребята из питерских отрядов. Простите. Сейчас будет много нелицеприятного...

         9. Черные поисковики.
   
       Когда говорят это словосочетание - 'Черные поисковики' - сразу приходит такая ассоциация. Мрачные суровые мужики, которые прячутся от всех, носят с собой карабины 'Маузера' и отстреливают всех подряд из-за пряжки 'Gott mit uns'. Или мальчики-мажоры из фильма 'Мы из будущего'. Увы. Я вас сейчас сильно огорчу. Может быть такие и есть, но с ними я не встречался за тринадцать лет Вахты. Встречался с другими.
      Есть, наверное, и такие. Но как их вычислить? Представьте себе - семнадцать отрядов на одном месте стоят. Около двухсот пятидесяти человек. Все ходят по участку - пять на пять километров. Копаешь в лесу:
      - Привет, как успехи?
      - Нормально. Вы откуда?
      - Архангельск (Тамбов, Астана, Питер, Мурманск, нужное подчеркнуть) А вы?
      - Вятка. У вас как?
      - Блин подняли пустой, зараза...
      Ты их в лицо не знаешь. Одеты все одинаково - камуфляж, сапоги. Снаряга стандартная - щуп, минак, лопатка.
      Кто это был? Действительно Архангельск (Тамбов, Астана, Питер, Мурманск, нужное подчеркнуть)? А хрен его знает...
      Но 'черные' действительно есть. Правда, черные, они разные...
      Трофейщики.
      Эти поднимают железо, в основном немецкое, на продажу. Работают с апреля по октябрь. В южных регионах - круглогодично. Никогда не имеют дело с огнестрельным оружием, боеприпасами. Только - фляжки, ложки, каски, награды и прочая шняга. Не удивляйтесь - стандартная немецкая ложковилка в хорошем состоянии стоит 100 баксов. Это если с 'курицей' - с немецким орлом, в смысле. У меня вот финская лежит. Стоит дороже. Баксов 200. Не продам, не обращайтесь. Это подарок. Как правило, трофейщики - если находят косточки - либо сдают место поисковикам, либо прихоранивают. Могут работать под заказ от коллекционера. Как правило, столичные жители.
      Хабарщики.
      Эти продают все. Гильзы на цветмет, награды коллекционерам, тол, черт его знает, кому... Чаще всего это жители маленьких райцентров и деревень. Останки раскидывают по раскопу. Это надо видеть. Описать не смогу...
      Водос. 1998.
      Траншея. Свежевскопанная. На дне ничего. Железо выгребено подчистую. По краям - в отвалах - кости в разброс. Собираем. Немцы? Наши? Теперь уже не узнаем никогда...
      Тверь. 2004.
      Тоже самое. В костях три раскрученных медальона. Их нашли, раскрутили, бросили... Записка сгнила. Не в сорок втором сгнила. В две тысячи четвертом...
      Сссуки.
      Это мы.
      В смысле - официальные поисковики. Которые с 'гумажками'.
      Начну издалека...
      Когда находишь личную вещь бойца - это каска, противогаз, лопатка, ремни, магазин, подсумок с гранатами, ложка, котелок, фляжка, оружие - ты обязан - ОБЯЗАН! - вскопать все по квадрату два на два метра и глубиной в штык малой саперной лопатки. Даже если ничего нет больше - КОПАЙ! Квадратом десять на десять все 'щупиться'.
      Синявино. 2009.
      Идут два поисковика из Питера с хорошими, дорогими миноискателями. Которые на тип металла настраиваются, на глубину, на вес... Запищал минак. Остановились. Копнули. Каска. Наша каска. Отопнули в сторону, пошли дальше.
      - Ак хуле мы тут ходим? Тут русские позиции! Пошли на немецкие, они вон там!
      В трех метрах от каски - боец. Мы его подняли чуть позже.
      Не вопрос. Питерский отряд - молодцы! Подняли больше нас в этом году. Зацепились за кость - поднимают. Не зацепились - 'пошли на немецкие позиции!'.
      Немецкая каска тоже сто баксов. Наша - ничего не стоит...
      Практически все отряды из боевых регионов наполовину состоят их таких сволочей, готовых продать все, что угодно и кому угодно прикрываясь - 'Я - поисковик!'
      Демянск. 2000.
      Поднимаем блиндаж. Оказывается немецкий. Почти пустой. На дне ящик с карабинами 'Маузер98'. В ветоши, в промасленных бумагах. Почистили. Постреляли копаными здесь же патронами.
      Помидор - так мы звали того демянского поисковика - так нажрался с радости, что потерял сознание. Мы достали затворы и выкинули карабины в болото.
      А ящик с патронами поставили на костер. Отошли метра на четыре. Легли. Фейерверк смотрим. А патроны-то бронебойно-зажигательные. Они сначала в костре бахают, подлетают и в воздухе шмаляют. Красиво! Один патрон - один бакс.
      Синявино. 2009.
      - Эй, мужики, медальон нужен?
      - В смысле?
      - Сто рублей, покажу!
      Сто рублей - кто-то получит весточку спустя 65 лет... Угадайте, кто такие цены 'ломит'?
      Менты.
      Просьба не обижаться настоящих милиционеров. Я не про вас. Я про ментов. Это разные понятия. Сюда входят все те пьяные уроды, которые могут приехать ночью в лагерь и устроить шмон в палатках. Типа у них спецоперация, ага...
      Синявино. 2009.
      Бухой в говно подъезжает на 'уазике'. Мы из леса вышли. Шмон. В карманах патроны. Статья... Хорошо бухой в говно. Забыл.
      А куда нам эти патроны девать? Обратно закапывать? По правилам техники безопасности мы их должны сдать МЧС. Чтобы сдать МЧС - мы должны принести их в лагерь. Потому что саперам МЧС лениво по лесу ходить... Но по ментовским правилам мы не имеем права приносить их в лагерь.
      Синявино. 2009.
      К столу из кустов вываливается пьяный мужик в камуфляже:
      - Оружие, боеприпасы есть?
      - Ты кто, человече?
      - Группа разминирования МЧС!
      - Эээ... А документы?
      - Майор, тут на меня выеживаются!
      Вываливается второй. Ментовские корочки мне в лицо.
      - Забирайте, чего хотите. 'Лягуша' вот тут стоит, - показываю на карте - здесь три противотанковых мины, тут ящик восьмидесяток, тут...
      - На хер мне в лесу? Чего в лагере есть?
      - Трехи гнутые, дегтярь, пара гранат.
      - Все?
      - Все...
      - Пиши акт, - мне говорят.
      - Бланк давайте?
      - Нету бланков, кончились!
      Вырываю лист бумаги из книги. С задней страницы - знаете там чисты листы зачем-то есть? Книга Пауля Карела 'Восточный фронт. От Барбароссы до Сталинграда'. Пишу.
      'Акт. Составлен такого то числа командиром поискового отряда 'Долг' Ивакиным А.Г. Мною сдано группе разминирования МЧС: 3(три) винтовки Мосина, 1 (один) пулемет Дегтярева, три (три) гранаты ф-1. дата, подпись'
      Надо ли говорить, где я потом этот акт нашел?
      Надо ли говорить, сколько платят за килограмм сданного в милицию тринитротолуола?
      Надо ли говорить, что мины мы обезвреживали сами?
      Впрочем, это уже другой рассказ...
             
      10. Поисковое железо.
     
      Его до...
      В общем по пояс всем нам будет. В буквальном смысле по пояс.
      Лезно. 2006.
      На участке метр на метр гильзы от французского пулемета 'Гочкис'. Глубина залегания - метр. Кубическая такая яма была... Ага. Гильзы потом собрали - куча по пояс. 'Хорошо' ганс по нашим пошмалял...
      Синявино. 2009.
      Килограмм осколков. С участка метр на метр. Глубина - сантиметров 10. Просто ради интереса копнули. Живого места нет. Земля рыжая...
      Впрочем, этого добра - море разливанное. Пули, осколки, гильзы, минометки.
      Самое безопасное в 'Поиске' - это минометки. Наши, немецкие... Полтинники, восьмидесятки., стодвадцатки... Где почва мягкая - как морковки торчат из земли. Ходи с ведром, собирай. Чтобы шарахнула - надо очень постараться. Смотришь - пробит ли капсюль? Прошла сквозь ствол или нет? Если нет - можно гвозди ей заколачивать. Это только в фильмах 'кажут' как геройский америкос пезтохает миной по железяке и швыряет ей в немцев. В жизни так не бывает. Если минометка ствол не прошла - можно смело снимать ключом взрыватель, затем выжигать тол и... Сувенир жене готов! Чего ржете? Хороший пенал в офис...
      На втором месте по безопасности стоят ручные русские гранаты. Ежели они без взрывателя, конечно... Если РГ со взрывателем - лучше не трогать. Если 'лимонка' с чекой - жопа.
      Демянск. 2000.
      Стук щупом по железу. Дернул грязь лопаткой. Скребнул по металлу. Сунул руку в жижу. Достаю. Лимонка. Взрыватель, чека, кольцо. Зачем то стукнул по ней лопаткой. Грязь хотел сбить, что ли? Взрыватель ломается и начинает шипеть. Столбняк. Дымок пошел. Стою и смотрю на нее. Нет никаких 'картинок из жизни'. Рука, граната, дымок. Прошипел. Выдохся. Жив...
      Если противотанковая со взрывателем...
      Там взрыватель со ртутью. Очень аккуратно складываем на землю. И больше ее никогда не трогаем. Теоретически - надо вызывать саперов. Практически - очень аккуратно несем ее к ближайшему водоему и топим там. Если водка в крови бурлит - можно на месте устроить костерчик и взорвать ее. Накидал бересты, веток. Поджег. И бегоооооом! Потом ждешь - бахнет? Можно прождать долго. Час, другой, третий, ночь... Нах, лучше утопить.
      Был у нас один придурок.
      Находит взрыватель, подкидывает и лопаткой по нему. Или подойдет к дереву - вставит металлическую палочку между стволом и веткой, чуть в сторону отойдет и зажигалкой греет. Смешно ему было, придурку.
      Было.
      Получил вот так вот осколок в задницу. Как - понятия не имею. Но осколок в задницу получил. После чего был исключен из организации. Не за ранение. А за то, что рядом другие ходили.
      Средняя опасность.
      Противопехотные мины. Кроме 'лягуш' и 'кукуруз'. О них отдельно. Как правило, противопехотная мина шестидесятипятилетней давности нажимного действия - уже безопасна. Как правило. Но на любое правило есть исключение. Многое зависит от того - где эта мина 'хранилась'. Если почва сухая - пригорок там, или песок, или камни - может и бахнуть. Случаев таких не слышал. Но видел, как парень побледнел, когда щуп вошел прямо в сгнивший - Слава Богу! - взрыватель противопехотной мины в деревянной оболочке.
      Высокая опасность.
      Снаряды. Любые, прошедшие сквозь ствол. На какой там ржавчинке держится проволочка? Кто его знает... Был случай - его вы можете найти в Интернете самостоятельно - командир отряда пытался плоскогубцами снять взрыватель с неразорвавшегося снаряда немецкой 88-мм зенитки. Двое погибших, четверо раненых. Это отдельная история, я ее опишу еще. Как пацан, раненый в ноги вытаскивал пять километров по лесу своих друзей до дороги.
      Сюда же относятся 'кукурузины' - ПОМЗ. Если стоят на растяжке - считай подрыв. Только эту растяжку невозможно заметить. Кукуруза может быть примотана, например, к колючке. А этой колючки там... Я после каждой Вахты выбрасываю сапоги. Уже не проклеить все разрывы. А под колючкой пацаны и лежат, часто...
      Противотанковые мины. Эти твари ставились на три взрывателя. Верхний - нажимной на танк, боковой - для сапера, и донный. На неизвлекаемость.
      Ага... На неизвлекаемость... Щаз!
      Лезно. 1997.
      Курсанты из Пушкинского училища нашли противотанковую мину. Сделали все как полагается. Огородили ее флажками. Пошли за инструментом...
      Сижу у костра. Рабочий день строго заканчивается в восемь вечера. После этого курсанты подрывы делают.
      Идет мой боец - Сашка по кличке Манник. Пятнадцать лет ему тогда было. Несет тол. Очень много тола. Откуда?
      - Ак там чо? Это... Иду... Глика-чо? Флажки! Ну я зырить. А там чо?
      - Чо?
      - ГРАНАТА! - зловеще выдыхает он.
      - И чо?
      - И ни чо! Я по ней топором - хрясь! Не взорвалась! Ну я ее вскрыл как банку консервную, толу наковырял!
      А тол поисковики ценят, да... Если дожди идут - милое дело им костер разводить. Любые дрова с ним гореть начинают. Да и пахнет вкусно. На мой, извращенный взгляд, конечно... Тол я припрятал, конечно. Хотя так и не понял, что за гигантская граната была...
      А потом пришли злые саперы, которые честно приготовились мину дергать. Дергать - это значит - привязать к мине веревку, отползти метров на двадцать и дергать. А злые они были, потому что рассчитывали тол из мины достать и рыбу в Волхове получить. Втык получил, почему-то не я, а Юра Семененко, командир второго вятского отряда. Впрочем, почему - тоже понятно. Пару дней назад его боец, выходя с поля работы, наткнулся на Лену Марцинюк - чудовского командира.
      - Что несешь?
      - А во чо!
      И радостно бросил ей под ноги снаряд '88', три минометки-восьмидесятки и противотанковую гранату. Лена, наверное, поседела...
      Еще бы не поседеть...
      Лезно. 1996.
      Саперы собрали со всего леса ВОПы (взрывоопасные предметы). Устроили подрыв. Место не рассчитали, потому как были бухие. (Командиры-полковники пили всегда у себя в лагере или у Лены, а курсанты с нами. Курсантам нельзя же пить. Рядом с начальством...)
      Впервые в жизни я слышал, как стучат осколки по деревьям. Страшно стучат. Это очень страшный звук. Глухой... В тебя будто летят..
      В первый раз слышал, не последний...
      Последняя категория опасностей.
      Бутылки.
      Как правило, там коктейль Молотова. Он бывает разных составов. Первый - возгорание только с помощью открытого огня. Второй - при соприкосновении с воздухом.
      Демянск. 2000.
      Две бутылки в окопе нашли. Внутри темная жидкость. Решили проверить на базе. Вдруг шикарное вино? Едем в 'Урале'. Мужики в кузове, я в кабине. Водила достает одну бутылку. Рассматривает ее. Отпускает руль - едем по грунтовке - достает нож. В течение минуты - вы знаете, что такое минута на грунтовке со скоростью 'всего' пятьдесят километров в час? - срезает пробку с бутылки.
      Нюхает. Резко выкидывает бутылку в окно. За ней другую. Внимательно смотрит в боковое стекло... Ничего...
      - Первый молотов, - кратко резюмирует он. Едем дальше. Я, наверное, седею.
      Лягуши.
      Это очень убойная тварь. Она рабочая до сих пор. Сплошное поражение до двадцати метров. Прослойки воздуха между стеной из стали. Говорят, что можно выжить, если упасть на то место, откуда она выскочила. Не пробовал и пробовать не хочу. И вамне советую. Умельцы поднимают. Я не буду никогда. Я их закапываю. Главное, чтобы не взорвалась, когда первый слой земли набрасываешь.
      Ружейные гранаты.
      Этих тварей я даже описывать не хочу. Шанс подрыва - 90%. Я их за последнюю Вахту выкинул в реку четыре штуки.
      А что мне прикажете делать?
      Тут, блятть, дети ходят. Берем двумя пальчиками осторожненько... Теперь вы понимаете, почему я против баб и детей в 'Поиске'?
      1998. Водос.
      Взрыватель хлопает. Сижу на краю ячейки. По колено в воде. Достаю косточки. Чего-то длинное под корешком. Ударил лопаткой по корню. Фонтан воды в харю. Взрыватель был. Осколки мимо. Их будет еще три потом. Один в Демянске, один в Севастополе и еще один в Синявино. О Синявинском скажу. О других не буду.
      1999. Демянск.
      Осень сухая. Горят торфяники. Проходим по горелому месту. Земля дымит. Удар под ногой. Коленом чуть себе в подбородок не заехал. Ногу подбросило взрывом. Лимонка бахнула. Развалилась на две части. Каблук на 'берце' снесла.
      2000. Демянск.
      Какой-то придурок набросал патронов в костер. Хлопают. Весело. Среди них оказался бронебойно-зажигательный. Меня кто-то позвал. Я повернул голову. Пуля ровно на уровне глаза за левое ухо ударила. В затылок. Синяк - ничего больше.
      2009. Синявино.
      ...Взрыватель под лопаткой. Как в Демянске. Осколок царапнул по виску...
      ...Четыре ружейные гранаты. Закусывая губу и писая в штаны, нес до реки двумя пальцами...
      - ...Железо. Большое. Посмотри. -
      -Сейчас...
      Отодвигает миноискатель, чтобы тот не нервничал на щуп.
      Четыре удара лопатой. Вырубаю квадрат в дерне. Снимаю его.
      - Глубже!
      - Знаю...
      Рублю дальше. Вглубь. Снимаю, скрежеща лопаткой по металлу, еще слой земли.
      Сссссука. Снаряд. Семидесятишестимиллиметровка...Наша...
      Четыре раза я ударил по взрывателю.
      Четыре раза.
      Он должен был взорваться.
      Должен, но...
      Аккуратно поднимаю его. Двумя пальцами. Страшно. Несу к реке. До реки метров двести.
      Бросаю в воду. Все...
      Мистика?
      Я должен был погибнуть, как минимум шесть раза. Должен был. Но...
      Но есть ангелы-хранители. Мистика, скажете вы? Да, мистика...

5

11. Поисковая мистика.
       
      2008. Старая Русса.
      - Знаешь, как понять - курил боец или нет?
      - Не понял...
      - Когда могила сделана - прикуриваешь сигарету, втыкаешь ее в могилу и смотришь.
      - И что?
      - Смотри...
      Петрович достает сигарету. Прикуривает. Делает затяжку. Втыкает сигарету в землю могильного холмика. Фильтром вниз, естественно.
      Сигарета начинает пыхать. Как будто кто-то курит там изнутри...
      2000. Демянск.
      Безоблачное осеннее небо. Синее-синее...
      Рита поднимает бойца. Из-под березки. Лейтенант. Один кубарь. Может и не лейтенант. Кости обгорели. Немцы сожгли или послевоенный торфяной пожар? А хрен его знает. Почти весь он на двух ладошках уместился. Сгорел. Личных вещей нет. Только этот необгорелый кубарик. Рита складывает его в мешочек. Полиэтиленовый. С которыми мы в магазин ходим. Сложила. В это время с березки падает капля. Ей на ладошку. Роса днем?
      1999. Водос.
      Хожу один. Щуплю по нейтралке вдоль траншей. Ничего нет.
      Только железо, железо, железо... Осколки, пули, минометки...
      Выглянуло солнышко, пригрело. Холодная та 'Вахта' была. Дождливая и холодная. А тут солнышко. Прилег на полянке. Погреться. Задремал...
      Вдруг из кустов выходят четверо. Трое в форме бойцов РККА, один в командирской форме. Поисковики, что ли? Почему с винтовками? Почему...
      - Спишь? Мы вот тут лежим...
      Просыпаюсь. Сердце бешено колотится. Холодный пот. Убежал с той полянки. Через три дня вернулись. Подняли четверых. У троих винтовки...
      Синявино. 2006-2009.
      Ручеек, вбегающий в Черную Речку. Нет, это не та, на которой Пушкин стрелялся. Это другая. На ней сотни тысяч стреляли друг в друга. С сорок первого по сорок четвертый.
      Так вот... Ручеек...
      В шестом году подняли бойца тут. Обшарили все рядом. Больше нет ничего. Седьмой год. Пришли ставить крест на месте, где подняли бойца. Тут же подняли еще одного. Опять обшарили... Пусто. В восьмом году подняли так третьего. В девятом четвертого.
      Одно и тоже место.
      Четыре бойца каждый год. Все сверху - чуть копни.
      Это не мы их ищем - это они нас ищут. Каждый из них - своего из нас. Они нас находят. Не мы их.
      Мало мистики?
      Тогда приезжайте на 'Вахту'. Увидите сами. Своими... Нет, не глазами. Душой.
      Но почему-то мистическое - не страшно. Страшно совсем другое... Не железо, не кости... Нет...
      Страшного хватает много. Но осознание этого страшного приходит потом, порой через годы. Хотя вот вспоминаю сейчас - ну что такого уж страшного?
      Подумаешь, противогазные трубки из земли торчат... Штук сто... Как черви. Большие черно-зеленые черви, вылезающие из земли. На поляне больше ничего. Только брошенные противогазы.
      В километре от этого места, на самом берегу Волхова - место санбата. Зимнее. Потому как нашли яму - сотня ампутированных ног. В ботинках. Аккуратно распиленные кости. Кто-то из тех, кому отрезали обмороженные ноги, возможно, еще жив. А кости мы похоронили.
      Страшно было, наверное, Толе Бессонову, когда он нашел и поднял своего однофамильца и тезку. Бессонова Анатолия. Когда развернули медальон и прочитали записку- он просто ушел в лес. Один через час, примерно, вернулся. Хмурый, серьезный сосредоточенный.
      Мне всегда жутко - когда поднимаешь санитарное захоронение. Нет. Не кладбище.
      Демянск. 1999.
      Огромная яма - пять на пять и глубиной метра два. Туда немцы поскидывали после боя убитых десантников из 204-й воздушно-десантной бригады.
      Убитых и раненых. У некоторых прострелены черепа. Бинты и пластыри...
      Один боец стоял в углу ямы. Вытянув руки вверх. Хотел выбраться. Не смог. 82 бойца в той яме было. Кто сверху - одни косточки. Ниже - сохранение идеальное - кожа, подкожный жир, волосы, ногти, мясо.
      Мне подают снизу здоровый кусок глины:
      - Леха, посмотри медальоны в карманах!
      Все черное. В органической жиже. На куче этой глины - человеческая лопатка. Хочу посмотреть под ней. Не отдирается. Прилипла, что ли? Поддеваю саперкой кость. Подается. А под ней - мясо. Белое, волокнами. Это не кусок глины. Это человеческое туловище - конечности отгнили, голова тоже. Дурно как-то становится. Сжимаю зубы. Обыскиваю карманы. Вернее то, что от них осталось. Медальона нет. Только остатки какой-то газеты...
      За день мы управились. И пять медальонов все-таки нашли.
      Два раза я принимал участие в подъеме захоронок. И каждый раз не по себе.
      Еще страшно становится, когда поднимаешь бойца... А у него ножки маленькие, размер 35-36. И коса девичья. Вот это страшно.
      А основное чувство - тоска. У меня, по крайней мере.
      Особенно тоскливо было на немецком заброшенном кладбище под Демянском. Сотни могил. Зимних могил. Не глубоких.
      И все вскрыты 'черными'.
      Все обшарили и останки раскидали.
      Мы собрали их в кучу, закидали землей. Постояли молча. Ну, пару сигарет положили. И понимаешь, что к немцам туда - никто и никогда не приедет. Наши, хотя бы, в своей земле лежат. В родной.
      А эти...
      А черт с ними!
      Сюда их никто не звал, вот и пусть лежат там, на заброшенных немецких кладбищах.
       
            12. Поисковый бардак.
      На самом деле нас надо разогнать к чертовой матери. Забудьте то, о чем я писал до этого.
      Мы не святые. Мы похоронная команда и не более того. А как в любой организации - в нашей среде очень много дерьма.
      Помните? - я писал о детях и женщинах в 'Поиске'?
      Так вот...
      На детях делают деньги. Я уже писал об этом. Чем больше детей едет - тем больше денег выделяет государство под статью 'военно-патриотическое воспитание'. Часть этих денег оседает наверху, часть доходит до организаций, часть доходит до людей.
      Синявино. 2009.
      Разговор с Председателем Кировской областной поисковой организации.
      - Леш, чеки на продукты дай.
      - Э? Какие чеки?
      - Леш, дурку не включай. Вы продукты в Кировске покупали?
      - Ну...
      - Товарный чек давали?
      - Не... Счет-фактуру и накладную.
      - Давай сюда.
      - Зачем?
      - Мне отчитываться надо?
      - Перед кем?
      - Перед департаментом по делам молодежи.
      - А он тут причем?? Мы собрали по пять сотен с человека, вот тут еще ребята приезжали, помогли продуктами и деньгами. Это я перед ними должен отчитываться, не перед тобой и не перед департаментом.
      - Иначе финансирования больше не будет.
      - И что? Это мои деньги. Это я их тратил!
      - Леша, дай чеки!
      - Поздно, мать. Я с ними в сортир сходил.
      Остальные командиры отдали ей чеки.
      Я сейчас под угрозой исключения. Да так-то мне насрать на это. Как ездил - так и буду ездить. Думаете - в других областях - исключение? Сомневаюсь... Ой, как сомневаюсь...
      Деньги есть. И они пилятся наверху. Не в кабинетах чиновников. В кабинетах поисковых командиров.
      Знаете как легко отличить поисковика полевого - рабочего - от парадного?
      Да как раньше. По наградам.
      Синявино 2009. Захоронение.
      Несут пацаны гроб с ребятами. Пацаны как пацаны. Камуфляжные, усталые... И у каждого орден Отечественной войны.
      Нет, я не ослеп! Действительно - орден Отечественной Войны!
      Присмотрелся... Слава Богу - я ослеп. В центре, вместо серпа и молота, красное знамя и мелкими буковками название отряда.
      А вот рядом идут...
      Боевое красное знамя! Все честь по чести! Кроме 'СССР' на нижнем ободке... 'КПРФ'. Вот так бывает.
      'Орденами' и 'Медалями' гремим перед могилами...
      Неужели не стыдно перед теми кого хороним? Ведь большинство из них без всего перед нами. Голенькие!
      А мы на них себе медальки самодельные друг другу вешаем.
      Стыдно? Мне да.
      У меня есть смешной почетный знак от МО РФ: 'За активный поиск'. Поиск чего? Может, я водку бегал искать? Или баб?
      Не...
      С другой стороны: 'Активному участнику поиска защитников родины павших в 1941-1945 гг.' Это я дословно воспроизвел.
      Родина - с маленькой буквы...
      И удостоверение еще есть. Я этот знак вешаю только перед журналюгами. Чтоб красивее выглядеть. В остальное время стыдно. Да и перед репортерами-то стыдно...
      А многим нет.
      Гремят броней золотисок на похоронах. Друг другу медальки дают. Грамоты. И все время - подбородком в небеса - да мы, да поисковики, да опасности, да наши павшие, да пока не захоронен последний солдат...
      Господи, как же затерли эту суворовскую фразу.
      Когда он хоронил своих пацанов под Измаилом и Кинбурном - он знал что говорил. Спросите у нас, у поисковиков - где находится Кинбурн? Да большинству - насрать - когда Измаил брали.
      И большинству так же насрать, в чем разница между Гайтолово и Корсунь-Шевченковским.
      Большинству - ой, клево! патрончики в костерчик покидать! Ой, клево, я бойца нашел, а мне банка сгущенки положена, да?
      Тебе, блин, под задницу пнуть надо...
      Со мной и легко и тяжело работать.
      Я ухожу утром в девять и прихожу вечером в девять. Я работаю без выходных, бань, экскурсий и вечерних концертов.
      Моя работа - копать, копать, копать. И между делом пить водку, жрать тушенку и спать в тепле.
      Никогда я этого не пойму:
      - Мы сегодня устали, можно нам баню сделать пораньше?
      - Мы завтра едем в Питер!
      - А когда будет выходной?
      - Ой, я не пойду сегодня работать, у меня месячные...
      Сиди дома, дура!
      Приезжайте. Я покажу, как работают бабы в поиске.
      И не только бабы...
      Водос. 1997.
      В первое утро мы проснулись под 'Хорста Веселя'. Во второе - под 'Дойчен Зольдатен', в третье...
      А в третье утро москвичи собрались и уехали.
      Пятеро здоровых мужиков приехали пить водку и врубать на весь лес, пропахший толом и костями, немецкие песни.
      Вот опять же... Не надо думать, что я тут такой весь из себя святой. Я тоже пью водку и пою 'Лили Марлен'. Кстати, хорошая песня...
      Если я в болотах от поноса не умру,
      Если русский мне снайпер не сделает дыру,
      Если я сам не сдамся в плен,
      То будем вновь
      Крутить любовь
      С тобой, Лили Марлен,
      С тобой, Лили Марлен.
      Лупят ураганным. Боже помоги,
      Я отдам Иванам шлем и сапоги,
      Лишь бы разрешили мне взамен
      Под фонарем
      Стоять вдвоем
      С тобой, Лили Марлен,
      С тобой, Лили Марлен.
      Но как бы то ни было.... Главное - идти и работать. Тыкать щупом в землю. Тыкать, тыкать, тыкать...
      Увы. Поисковая организация превратилась в пионерский лагерь.
      Второстепенное стало первичным...
      Жаль. И все чаще появляются мысли - стать черным поисковиком. Ездить самостоятельно. Хоронить самостоятельно. Обезвреживать самостоятельно.
      Спасибо мне за это никто и никогда не скажет.
      Да и сейчас-то никто не говорит...
      Ах да... Забыл.
      Это мы говорим спасибо. Спонсорам. Ну и нам, иногда. На митингах...
      Терпеть ненавижу это:
      - Вы делаете такое святое дело!
      Нет...
      Нет!
      НЕТ!
      Мы не святые. Поверьте. Мы ездим туда только ради своего удовольствия. Остальные объяснения - от лукавого.
       
              13. Поисковики и милиция.

      Да что тут рассказывать...
      Ничего особенного.
      Я уже говорил, есть поисковики черные, есть серые, есть красные.
      Типа красные - это мы.
      Это те, которые с документами катаются. Дебилы мы...
      Интересно. Мне припаяют статью о 'дискриминации социальной группы' как это было с блоггером Терентьевым?
      1996. Лезно.
      С нами стояли курсанты из Пушкинского высшего военного инженерно-строительного училища. Ох, блин, и оторвались они там...
      Подрывали всяко-разно-безобразно.
      Был там и милиционер-капитан, в чьи обязанности входило отслеживать расход боеприпасов, приемка ВОПов (взрывоопасных предметов) и стволов.
      Мы все честно сдавали ему. Когда он был трезв...
      А трезв он был, наверное, только по утрам.
      Нашли винтовку. Треху. Приклад и цевье, понятно, сгнили. Витёк - наш мастер по оружию - снял затвор, вымочил его в масле из-под рыбьих консерв, прочистил ствол, выточил приклад...
      Шомпол мы тоже подобрали.
      В последний день подарили винтовку местным поисковикам. Патроны тоже были. Стреляли 'до усери', как выражалась моя бабушка, Царствие ей небесное.
      Не надо волноваться, не надо... Ствол они потом просверлили, говорят, висит в местном музее. Я, правда не видел, врать не буду. Но говорят.
      А мент спал... Спасибо ему, что спал. Он же и рассказывал, как в восьмидесятые года они приехали по плану антиалкогольной кампании в это же Лезно - изымать самогонные аппараты. Дедок один как раз перепил. Высунул из чердачного окна 'Максим' и давай поливать Ментов! 'Фрицы не пройдут!' - орал. Фрицы-то не прошли который раз, по причине дедовской белой горячки. А вот менты отобрали и пулемет и аппарат. Ну и шее накостыляли. Как без этого. Погрозили пальцем и уехали. Что с контуженного возьмешь?
      В том году я вместе с пушкинскими курсантами увез в 'Урале' в Питер мешок железа. Каски там, штыки, гранаты...
      Причем гранаты целые. То есть с толом.
      Ну и патроны. Куда ж без них.
      Приехал. Понес это барахло в местный музей. Сначала там отнекались. Мол, директора нет. Я честно все утащил домой.
      А через час за мной пришли...
      Слава Тебе Господи, что я родился и вырос с теми пацанами, которые ко мне пришли. А что? Городок-то тридцать пять тысяч...
      Я им все радостно показал - 'Вот штык, вот граната!'
      Выпили мы тогда много. Очень много. А железо конфисковали. В том числе и тот самый котелок с восемнадцатью фамилиями... У кого-то он сейчас на даче валяется...
      1998. Демянск.
      Сентябрь это был...
      Для многих это ничего не значит. Сентябрь и сентябрь.
      Мы в ту ночь ждали поезда до станции Лычково.
      А в это время взорвали дом на Гурьянова. Да. Именно в ту ночь. 8 сентября.
      Через пять дней взорвут дом на Каширской.
      Мы спокойно уехали работать. Мы ничего не знали. И ничего не знали, когда возвращались обратно. Пока не приехали...
      Понимаю ФСБ и УВД. Все каналы надо отследить. Но, как обычно у нас, все превращается в фарс.
      С того года нас шмонают по страшному.
      2000. Демянск.
      Стоим на Московском вокзале в Питере. До отправления - десять минут.
      - Ваши документы.
      Протягиваю паспорт. Два молоденьких, лет восемнадцати, мента. Стажеры. Рядом кинолог с овчаркой.
      У собаки истерика - она исходит слюной, бросаясь на меня, падает на спину, закатывает глаза...
      Для нее кошмарный угар пороха, тола и трупов.
      - Мы поисковики! - гордо так! Ребята, мы же свои, мы же...
      - Пройдемте!
      Рядом пацаны затаскивают рюкзаки в вагон.
      - Провожающие, выходим!
      - Мужики, поезд... Я командир, вот документы!
      - Пройдемте! - железный голос в ответ.
      Из поезда, что стоит на другой стороне платформы, выпадывают два пьяных в говно азербайджанца. Или армянина. Или дагестанца. Или... Да не понимаю я в них!
      Что они там делали? Тот поезд стоит уже полчаса, если не больше!
      Троица ментов кидается в обратную сторону. Забирают под 'белы' рученьки кавказцев и уводят. Старший ухмыляется, обернувшись. Я заскакиваю в вагон.
      Сашка, белея мордой лица:
      - Командир, прости!
      Достает из верхнего клапана рюкзака полкило тринитротолуола:
      Играю желваками. Прячу взрывчатку в пакет. Жду, жду, жду... Через два часа выкидываю пакет из окна туалета в привыкший ко всему Волхов.
      Не люблю ездить с детьми. Следи не следи...
      2009. Старая Русса.
      Ехали домой уже они. Пересадка в Новгороде. Подходит наш к местным. Пьяный в драбадан:
      - Мужики, а где здесь сортир? Я тут поисковик...
      Мужики оказались ментами в штатском.
      Тридцать три патрона и 'лимонка' в рюкзаке.
      Срок...
      2001. Волховстрой.
      - Рюкзак снимите, пожалуйста.
      Снимают рюкзак.
      Поездные милиционеры делают обыск - 'Антитеррор'! - штык. Три патрона. В рабочей одежде.
      Дали девчонке два года условно. Вот так.
      Сами виноваты. Не люблю ездить с детьми...
      2008. Синявино.
      Часа три ночи. Сирена. Выскакивают все из землянок - кто в чем.
      Облава.
      Менты по периметру лагеря. Обыск в землянках и палатках. Ничего не нашли. Дураки...
      Когда копали для себя землянку - подняли две гранаты. Выжгли.
      Делается это просто.
      Когда поднимаешь гранату - 'эфка'-то или 'РГД' - немецкие реже встречаются - сначала смотришь - есть там взрыватель или нет?
      Лимонки - они если без взрывателя, то с пробкой. РГ - там сложнее. Сверху дырочка, закрывается она такой защелочкой. Вот, чтобы понять - есть в этой дырочке взрыватель? - красная палочка - сбиваешь грязь лопаткой. Может и бахнуть, между прочим... Одному так в ягодицу осколком прилетело... Но это другая история!
      Если взрывателя нет - технология такая. Откручиваешь пробку (если это 'лимонка') или пробиваешь дырочку под ручкой (РГД) и кидаешь в костер.
      Ага! Вот так прямо и кидаешь!
      Минут через пять-десять тол начинает кипеть и гореть. Полчаса - и он выгорел. Граната готова к безопасному употреблению.
      Две 'Лимонки' или три 'РГД' - и восьмилитровый котел вскипел! Впрочем, я это уже писал...
      Дома у меня сейчас лежат 'ПОМЗ', полтинник и 'лимонка'.
      Минометки так же, кстати, уничтожаются. Надо только посмотреть на донышко - есть ли там удар по капсюлю? Если нет - можно честно снимать ключом взрыватель и в костер!
      Вот какой дурак 'ПОМЗ' снял и выжег я не знаю. Я ее в Севастополе пустую нашел. И привез домой. Так же, впрочем, как и немецкую шток-мину. Это такая бетонная хрень, начиненная гвоздями. Какой-то идиот нашел, обезвредил и выбросил. А мы подобрали.
      У меня дома нет ничего. Только полный дебил повезет с собой из поиска стволы или мины с гранатами.
      Потому как нас пасут от дома до дома.
      В любой момент могут приехать и обыскать.
      Я к этому уже привык.
      И вот она, странность... Можно ехать одному туда. В июне, июле, августе... И вплоть до следующего мая. Тебя не тронут. А вот нас шмонают. Красных по-черному... Ровно так. С двадцать второго апреля по восьмое мая. В это время у ментов 'Антитеррор'...
      Потом он заканчивается...
           
          14. Заключение.

      Я не знаю, смог ли я рассказать - что такое для меня война. Для меня - не служившего в армии и никогда не воевавшего.
      Для меня и для моих друзей.
      Вряд ли смог. Потому что это невозможно рассказать. Я сейчас пишу эти строки и снова ком в горле. У меня снова сегодня приступ поискового синдрома. Так я это для себя называю. Я не укоряю вас в том, что вы это не можете понять. Мне это и не надо. Более того.
      Любой, кто начинает мне сочувствовать и 'понимающе' кивать головой - становиться для меня - почему?!? - врагом. А тот, кто меня начинает хаять за это - того я понимаю... Почему? Я не знаю.
      Лучше молчать, да... Так я себя честнее чувствую. Не знаю почему. Не спрашивайте. Иначе мне стыдно. Что так, что так - стыдно. Поэтому - лучше промолчать.
      А я все равно - говорю!
      Многие ли из вас могут понять - как это? - заходить живым к убитому домой? Я и сам это не понимаю. Я не люблю встреч с родственниками.
      Нет. Не так, как это делают офицеры, чьи пацаны легли под бандитскими пулями. Им гораздо тяжелее.
      Наши родственники радуются. Радуются тому, что их прадеды - от которых остались лишь редкие фотографии - вдруг нашлись.
      Странная вещь эта жизнь...
      Есть те, кто плачут, есть те, кто радуются. А есть те, кто выпячивают себя на фоне своих убитых дедов... Есть. Я видел. Не хочу об этом говорить. Но это есть.
      Я понимаю. Легче хоронить деда, чем внука. Отца, чем сына.
      Если к тебе, читатель, придет поисковик и протянет весточку из прошлого...
      Помни. Твой дед погиб пацаном. Он успел малое в своей жизни.
      Он не успел слетать в космос или написать книгу. Он мало, что успел.
      Он успел только сделать твоего отца и поймать в грудь пулю. Пулю, которая не досталась тебе.
      Да, да... Именно тебе! Потому что иначе он бы вместе с тобой сгорел бы в концлагере... И никто не знает - как бы этот лагерь назывался? Аушвиц? Балаково? Котельнич?
      Не смотрите с ухмылкой на пацанов, одевающих дома камуфляж. Не стоит. Этот камуфляж - единственное звено между ними и нами.
      Не стоит нас понимать. Не надо.
      Есть простые вещи в этом мире. Очень простые.
      Я.
      Ты.
      А между нами ведро с костями твоего и моего деда.
      Нашего деда.
      Знаешь, читатель, я завидую им. Да, именно тем пацанам, чьи куски мы носим в мешках из-под сахара, каждую весну. Я завидую им.
      У них была жизнь.
      У нас, вроде бы, тоже есть.
      Бегаем за деньгами по городам и весям. Пыжимся, стараемся.
      Я бы хотел иметь смыслом жизни - поймать ту пулю, которая не достанется другому. Я идиот, правда? Да не стесняйтесь. Я - идиот. Я не хочу бегать за баблом. Мне надоело. Я устал выживать. Я хочу жить. Пусть хотя бы одну секунду.
      Иногда мне кажется - нет! Это не я! Это не мы! Это не я лежал под танками на Лезнинском плацдарме. Это не я шел в атаку на кинжалы пулеметов под Водосом. Это не я жрал толовые шашки в Демянске. Это не я вытекал кровью в снег под Тверью. Это не я бежал с палкой в руке на Синявинские высоты. Это не меня накрыло минометами на Мекензиевых горах.
      Это не меня. Жаль.
      Это не нас...
      Сны... Почти четыре утра сейчас. Сегодня опять присниться поисковый сон. Я знаю. Я привык к этому. Я чувствую их. Почти под утро я лягу спать. Когда проснусь - первое, что мне захочется - выпить. Потому что...
       
      ...- Сержант, ты че, охуел что ли?
      - Не подходить, уроды, не подходить!
      Я лежу на сухой, серой от жажды траве. В руках сопло огнемета. Рядом бойцы. Иссохшие языки облизывают черные губы.
      - Сержант! Может, обойдется, а? - просит кто-то из толпы почти очумевших рядовых.
      В колодце трупы парней, заколотых немцами штыками в госпитале. Мы уже неделю тащимся по балкам прихарковья. Единственное что у нас есть - утренняя роса на винтовках... Винтовках без патронов. И только у меня на самом дне ранца остатки горючки...
       
      ...- Горит! Смотри, горит! - Парень в новенькой, еще не выгоревшей пилотке, тычется в землю, пряча взгляд от сгорающего в небе 'Ила'.
      А я смотрю.
      Стиснув зубы и сощурив глаза - я смотрю. Письмо из дома вчера пришло. Братан стрелком сгорел вот так же...
       
      ...Смотрю только на руки себе. Из блиндажа вытаскиваем частями - рука, нога, таз...
      Еще дымятся мужики. Прямое попадание.
      Голова в моих руках. Улыбается мне. Глаза открыты. Кажется, подмигивает.
      Обшариваем кровавые, склизкие карманы в поисках документов...
       
      ...Молча смотрю на пепелище дома. Мелкий снег падает с сурового русского неба. Между землей и небом болтаются на виселице четыре трупа.
      Отец с редкой, седой бородкой.
      Мать, с лицом расцарапанным в кровь.
      Мальчик и девочка. Десятка еще не выжили...
       
      ...Граната шипит и крутится под твоими ногами. Еще миг и взорвется. А я почему-то смотрю на нее. Смотрю и падаю. Нет, не падаю. Ложусь и не успеваю. Не успеваю...
       
      ...- Комиссарен, юден, коммунистен! Выйти из строя!
      Я не комиссар, не еврей, не коммунист. Но почему-то делаю шаг вперед. Рядом чувствую плечо друга. Плюю в лицо немцу и прыгаю на него. И ловлю автоматную очередь...
       
      ...Глажу по головочке маленькую белобрысочку. 'Нихт шиссен, нихт шиссен!' - бормочет в кулак ее мать. Я подмигиваю ей. Даю шоколадку девочке. Выскакиваю на улицу. Тупая дура фаустпатрона летит в меня...
       
      ...- Девочка моя..
      - Любимый мой...
      Окоп. Рядом снайперка. Четыре зарубочки на прикладе.
      Срываю с себя и с нее телогрейку, гимнастерку, нижнюю рубаху.
      Приникаю губами к синяку на правом плече.
      - Война все спишет, милый мой...
      - Война все спишет!
      Мы вдвоем на дне окопа. Остальные убиты. Она и я. И рядом немцы. Сейчас они пойдут, сейчас, хорошая моя, потерпи...
      Война все спишет!
       
      Вы думаете это я вот прямо сейчас придумал?
      Вот сел и придумал эти сны?
      Думайте как хотите.
      Я после каждого такого сна не могу нормально жить. Я просыпаюсь - и мне хочется нажраться в хлам.
      Я включаю военные песни.
      Я смотрю военные фильмы.
      Я - ненормален. У меня поисковый синдром.
      Я живу не сегодня и не завтра. Я живу в ту войну и она мне снится каждую ночь.
      Об этом знаю только я и только я об этом рассказал.
      Субъективно. Неправильно. Все не так... Все не так...
      Я знаю.
      Не хотите - не верьте.
      Мне все равно.

Постоянная ссылка на материал: http://okopka.ru/i/iwakin_a_g/text_0040.shtml

6

Меня нашли в воронке...
     Большой такой воронке - полутонка хорошие дыры в земле роет. Меня туда после боя скинули, чтобы лежал и воздух своим существованием больше не портил.
     Лето сменилось зимой, зима летом, и так 65 подряд лет.
     Скучно мне не было, тут много наших, да и гансов по ту сторону дороги тоже хватает. В гости мы, конечно, не ходили друг к другу. Но и стрелять уже не стреляли. Смысла нет. Но и война для нас не закончилась. Все ждем приказа, а он никак не приходит...
     А нашли меня осенью. Листва еще была зеленая, но уже готовилась к тому, чтобы укрыть нас очередным одеялом. Хотя мертвые не только сраму не имут, но и холода не боятся. Чего нам бояться то? Только одного...
     Нашли меня случайно, молодой парнишка, чуть старше меня, лет двадцати, наверно. Сел на краю воронки, закурил незнакомым ароматным табаком, и с ленцой ткнул длинным щупом в дно. И надо ж, прямо в ногу мне попал.
     Он прислушался к стуку металла о кость, ткнул еще несколько раз, и, отплюнув в сторону недокуренную папиросу с желтым мундштуком, спрыгнул вниз. Расточительные у нас потомки. Мы самокрутку на четверых порой делили.
     В несколько взмахов саперной лопатки, он снял верхний слой почвы надо мной.
     "Есть!" - воскликнул он, когда его лопатка отвратительным звуком ширкнула мне по черепу.
     Больно мне не было. Было радостно и удивительно - неужели?
     Пацан отложил инструмент в сторону и достал немецкий штык-нож. Интересно, где он его взял? На той стороне подобрал? Не похоже, вроде... Блестит, как новенький. Не то, что мой, от трехлинейки. Тот после последней моей атаки так и заржавел нечищеный.
     По косточке он начал поднимать меня, а я пытался подсказать ему, где, что лежит. Конечно, мне все равно - подумаешь, зуб тут останется, или там палец, но как-то не хотелось часть себя оставлять.
     Ну не хотелось...
     Жалко медальон осколком разбило. Хоть бы весточку моим передали, где я да что я. Впрочем, вряд ли бы она дошла. Брату, сейчас наверно уже лет 70... Где он сейчас? Жив ли? Или ждет меня уже там? Ну а Ленка точно не дождалась. И правильно сделала.
     Эй, эй! Парень! Куда глину кидаешь? Это ж сердце мое, пусть и бывшее! Не услышал. Хотя сердце тогда в лохмотья разорвало.
Когда мы бежали по полю, к дороге, земля в крови, кровь на сапогах, тогда и шмальнуло. Я сразу и не понял, пробежал еще метров сто, траншея с фрицами приближалась, хочу прыгнуть уже, смотрю, а винтовки нет, и граната из руки будто выпала... Оглянулся, а тело мое лежит, голова вдрызг, грудь разворочена и только ноги в ботинках еще дергаются. Сейчас даже смешно. А тогда страшно было. И чего делать - не знаю. Упал, пополз обратно, пытаюсь винтовку схватить, а не могу. И мычу, мычу...
     Мне б дураку "Отче наш" вспомнить... А как его вспомнить, если я его и не знал никогда. Комсомольцам религиозный опиум ни к чему. Это мне еще отец объяснил, когда колокола с церкви сбрасывали и крест роняли.
     Ну, а наши немцев из траншеи тогда все-таки выбили. Покрошили немало, но и нас полегло - почти весь батальон. Потом половину оставшихся собрали, и они ушли над лесом на восход. Как были - с пробитыми касками, в бинтах оторванными ногами они шагали над землей. Красиво шли. Молча. Не оглядываясь.
     А мы остались.
     А парень нашел осколки медальона и матюгнулся так, что с рябинки над ним листочки посыпались. От расстройства снова закурил, разглядывая находку.
     И тут подошел второй. Первый молча протянул ему остатки медальона.
     Второй только вздохнул: "Эх, блин, еще один неопознанный".
     Первый молча кивнул, докурил и снова спустился ко мне.
     Да ладно вам, ребята, хотелось мне сказать, не переживайте. Я без вести пропавший, обычный солдат. Таких, как я, много. Только подо мной в воронке еще 10 наших. Из нашего взвода. И все рядовые, которых никогда не опознают. У кого потерялся медальон, у кого записка сгнила, а кто и просто не заполнил бумажку. Мол, если заполнишь - убьет. А войне похрену на суеверия. Она убивает, не взирая на документы, ордена, звания и возраст.
     Вон рядом совсем, сестричку с нашим лейтенантом накрыло одной миной. Она его раненного уже вытаскивала с нейтралки. У комвзвода, кстати, медальон есть. Я точно знаю.
    Мужики! Найдите их! Вместе мы тут воевали, потом лежали вместе. Хотелось бы и после не расставаться.
     Так думал я, когда наше отделение пацаны в грязных камуфляжах тащили в мешках к машине.
     Так думал я, когда нас привезли на кладбище, в простых сосновых гробах - по одному на троих.
     Так думал я, когда нас тут встретили ребята с братских могил. В строю, как полагается.
     Так думаю я и сейчас, уже после того, как они проводили нас над лесом на восток.
     И оглядываясь назад, я прошу - мужики! Найдите тех, кто еще остался".

7

Если не в ту тему, прошу модераторов перенести в более уместную. Хороший рассказ.

http://okopka.ru/s/steshin_d/text_0040.shtml

КОНТРИБУЦИЯ*
 
   Дед Саня вывернул руль вправо и дернул рычаг передач на себя до отказа. Мотоцикл взревел, попятился, соскальзывая в танковую колею, и наконец, выбрался на проталинку с сухой травкой, встав к лесу задом, а к останкам деревни Залучье передом. Елочка так и спала в коляске, укутанная по самый пятачок солдатским одеялом. Дед не стал ее пока будить и присел на задок коляски, туда, где когда-то крепилось запасное колесо.
Швейцарские часики-брусочек уже не светили зелеными стрелками: мгла с полей поползла обратно, в гниющий лес, а из леса, в ответ, пахнуло целым букетом: каким-то целлулоидом, газойлем, гарью древесной и тряпочной, горечью тротила и мерзкой трупной сладостью. Из тяжелой серебряной ладанки с лаковой Девой Марией на крышечке, дед натряс на бумажку дивного табаку. В пестрой причудливой смеси встречался и зелено-бурый деревенский самосад, и янтарный анатолийский табачок, и пригоревшие крошки от разносортных окурков. Попадался и немецкий капустный лист, вымоченный в синтетическом никотине и даже пластинчатая сигарная шелуха.
Закурив, дед осторожно покопался в мотоциклетной коляске и выудил за тонкий ремешок скользкий черный футляр с биноклем. Потом он долго дымил и долго вышаривал через "лейцевские" стекла изломанную окраину леса, пока совсем не заслезились глаза.

Дурной был лес, бестолковый. Дерево в нем росло бросовое - осина гнила на корню, грибы не водились вообще и даже редкая ягода долго не вызревала. Ходить в этот лес не ходили, только осенью на кабана, и не было в нем ни набитых ногами тропинок, ни вырубок, ни охотничьих навесов. Была единственная "барская" дорога, непонятно по какой блажи настеленная по болотам и пробитая сквозь многочисленные песчаные гривки и островки. В первый год войны по лесу кто-то бегал друг за другом, бабахал громко из разных калибров, и вдруг схлынуло все куда-то бесследно. Дед в этой быстрой войне не участвовал, сидел в погребе, и потому не видел, а только слышал, как кочующая немецкая батарея пятью залпами размолотила деревушку Залучье в труху. Когда отгрохотало по деревне, осела пыль и успокоилась земля, дед плакал, подпирая головой погребный люк. Плакал и крестился, любуясь своим чудом уцелевшим пятистенком. Думал уже чем будет забивать выбитые окошки, как соберет по новой осыпавшуюся трубу... Но затрещал с диким переливом зеленый мотоцикл и заглох, зараза, напротив дома.
Здоровенный немец чинил что-то долго в моторе, разложив на завалинке инструмент, а когда закончил свои дела, масляную тряпку поджег от зажигалки и закинул через битое окошко в горницу. Посмотрел, положив голову на плечо: хорошо ли разгорелось? Наступил на хвост шальному любопытному куренку, меченому синькой. Насадил его на штык и уехал, держа карабин с трофеем как знамя. Дед смотрел на все это внимательно, и все крепко-накрепко запоминал. Зачем, старый и сам этого не знал.

Три военных зимы он прожил в своей просторной и новенькой баньке - сын, сгинувший на финской, сложил перед срочной службой. Поставил в предбанник буржуйку, найденную на соседском пожарище, на ней и готовил. В первую же весну образовалась у него внучка, Евлампия, по метрике зашитой в пальтишко - семи лет от роду. Бог послал, решил дед, грех отказываться. Послал, подарил, просто как в "Житиях". Ранним утром, на гноище, среди мерзости запустения, сидела в мертвой и разоренной деревне на колодезной скамейке светловолосая девочка. Рисовала, улыбаясь, солнце прутиком по земле и дед даже вздрогнул от этой безмятежной картины, когда приволокся за водой. С дедой Саней она и ушла от колодца, уцепившись за дужку ведра детской ручонкой - помогала. И деду это очень пришлось по душе. Калеными овечьими ножницами подобранными на пепелище, он остриг девчонке вшивый колтун из волос, а когда попытался вымыть Елочку в тазу, изумился ее ангельскому терпению и каменной молчаливости. Потому что не было на ней живого места. Все детское тельце представляло из себя один синяк, и через тонкую кожицу были видны ломаные ребрышки. Марфа, сестра покойницы-жены, иногда навещала и подкармливала деда-погорельца, и происхождение новой внучки объяснила, даже не задумываясь:

- С поезда ее мать кинула, не захотела дитенка к немцам везти. Найдет потом, если конечно захочет. Саня, куда тебе еще один рот?

Дед пожевал бороду и буркнул, глядя в угол:

- Прокормимся, не маленькие.

На следующее утро, дед туго запеленал Елочкины ребрышки рваными полотенцами вымоченными в отваре зверобоя, уложил ее на лавку и ушел в лес. Метрах в десяти от опушки он наткнулся на вздутого красноармейца с развороченным затылком. Выкрутил из цепких мертвых рук родную, еще "царскую" трехлинейку с граненым казенником, а в палой листве собрал четыре десятка патронов. В тот же вечер дед убил двух матерых кабанов, из которых одного сала натопилось ведро с четвертью, а мяса вышло столько, что остатки безнадежно прокисшей солонины дед выкинул только следующей весной.
А еще через весну гнилой лес у подножия деревенского холма вдруг зашевелился. Дед изумленно глядел, как ночами на болотных островах полыхали неземные, ацетиленовые огни, слушал визг пил и рев какой-то техники. Мартовский ветер далеко носил над полями гортанные крики чужеземцев. Немцы спешно ладили оборону по всему лесу, а останками Залучья не интересовались вообще, только заминировали по всей длине опушку, натыкав в мерзлую землю противопехоток.

Через день загрохотало, и еще неделю лес бурлил, кипел, полыхал и постепенно редел. Бригада советских самоходок продавила насквозь лесной массив тупым, но упорным шилом. Исклеванные снарядами машины выбрались на бугор, где когда-то стояло Залучье. Расползлись по заснеженным огородам, встали на пожарищах за печами, сараями и открыли бешеный огонь по своему еще не простывшему следу. Выбежавшая из леса толпа немцев наткнулась свое же минное поле и чужую шрапнель, попятилась, распадаясь на отдельные неподвижные холмики ,и бросилась назад, в иссеченную осколками чащу. А самоходки вдруг перестали стрелять, сползлись в колонну и рванули по пологим холмам на запад, прямо по снежной целине. Еще ночь в лесу стрелялись, летали невиданные снаряды с огненными хвостами, от которых к небу поднимались черно-багровые столбы пламени. Потом стреляли все реже и реже, замолчали последние забытые раненые, и осталась только кромешная тишь.

На опушке сухо треснула ветка, дед вздрогнул, и, задрав полу черного френча, ухватился за кобуру, сразу же почувствовав пальцами сталь. Кожаную крышку с кобуры и верх от одной боковины дед срезал сапожным ножом еще в конце марта, после дикой и страшной встречи у этой танковой колеи. Времени тогда было чуть больше, уже вышло солнышко, и от проталин вверх полз пар. Он надевал Елочке на спину солдатский меховой ранец, и кое-как, приладив деревянными пальцами одну лямку, стал нашаривать второй медный шпенек-застежку. Шпенек никак не находился, а потом кусты затрещали и на край леса чертом выскочил человек. На нем была ярко-голубая шинель с огромной прожженой дырой на груди, плотно застегнутая на все оставшиеся пуговицы. Лицо и руки незнакомца были черны как уголь, а на худом плече вихлялась винтовка. Увидев мотоцикл, деда и Елочку он заорал:
- Девка, старый, стоять! Ко мне ходи, падлы, быстро-быстро, ком!
Дед бросил непослушную лямку и уставился на незнакомца. Но тот, ни слова ни говоря, вдруг сорвал винтовку с плеча и ловко припав на правое колено почти без интервала выстрелил по ним три раза. Первая пуля прошла аккурат между головами деда и внучки. Второй пуле старому солдату пришлось покланяться, но пальцы его упорно скребли и скребли непослушную кобурную застежку -рамочку, пальцы пробрались уже под кожаный лопух и нащупали фигурный торец парабеллума с флажком-предохранителем... Но третья пуля, наверное, убила бы Елочку неминуемо, если бы дед не бросился на нее коршуном. Повалил, вдавил в грязь и, наконец, вырвал из-под полы френча руку с пистолетом. Бес исполнил какое-то нелепое коленце, так, что в воздух взметнулась шинель, и бросился к ним, через заминированную полосу прыгая по ржавым кольцам колючки. Дед еще сильнее ткнулся бородой в грязь и укрыл ладонью-лопатой детскую голову. Рвануло раз, и два и три. В небо полетели куски чего-то красного и клочья голубого. Босую ногу с размотавшейся портянкой гулко шваркнуло о пустой горелый пень, а увесистый шарик из шпринг-мины тюкнул Елочку по голове. Хоть и на излете, но убил бы, если б не дедова лапа и часы. Шарик вошел в противоударный корпус швейцарского хронометра "Felca". Вошел плотно, внатяг, дед не смог его выковырять, так и выбросил их вместе. В жестяной банке из-под немецкого бульонного порошка, он выбрал себе другую пару часов, чуя, что проносит их до самой смерти.

Мотоцикл заскрипел - Елочка проснулась и выбралась из коляски. Дед залюбовался заспанной внучкой: крошечные сапожки на стальном шипованном ходу он сокращал до нужного калибра сам. Черную суконную юбку они раскопали в кожаном саквояже, который просто стоял на стволе поваленной осины. Там же, для Елочки нашлось зеркальце в серебряной оправе, серебряный с позолотой футляр с краской для губ и роговой гребень с остатками чьих-то светлых волос. Пачку надушенных писем дед тоже забрал с собой, и вечерами разбирал каллиграфические строки под карбидной лампой. Ничего в них не было интересного. Немецкий, худо-бедно разученный на империалистической, вдруг четко вспомнился, дед подивился этому явлению, а письма потом извел на растопку - курить их посовестился.

Еще одной гордостью деда была белая ватная куртка-выворотка. На себя дед Саня давно махнул рукой, а Елочку постарался одеть не с мертвяков. Немецкого связиста-недомерка они обнаружили едва ли не в первый поход в лес. Он бросил полуразмотанную катушку с красным проводом и неподъемный полевой телефон на брезентовой лямке. Присел под кривую березу справить нужду, и был убит в голову осколком размером с железнодорожный костыль. Беленькая курточка так и осталась висеть на сучке, а связист так и остался лежать со спущенными штанами.

Курточка пришлась кстати. Опять стало подмораживать и задувать с севера по низу. Елочка топала следом, пытаясь попадать ножками в дедовы след, и куталась в старую вязаную кофту-решето. Под эту одежду дед надевал ей по три свои рубахи, жилет из коровьей шкуры и еще бог знает какую рвань. Но от холода все это не спасало и Елочку все время трясло как в ознобе, а по ночам она страшно бухала в подушку. И тут на березе висит курточка, детская даже на вид! Дед Саня за последние три года разучился удивляться. Он только пощупал подкладку - не сырая ли? Накинул курточку на внучку, застегнул пуговки и оборвал с рукавов красные опознавательные ленточки. Домой вернулись в обнове, и в этот день что-то лопнуло у деда в душе. Посмотрел он на себя внимательно, на старости лет в бане проживающего. Вспомнил и Залучье разоренное, и могилку жены-покойницы, на которой наша самоходка случайно развернулась, и немца с куренком насаженным на штык тоже припомнил. На Елочку, сироту немую, пришибленную, еще раз поглядел. И не стало в нем больше ни стыда, ни жалости.

Нечаянно выяснилось, что в Русе сестра жены расторговалась по-крупному. С железной дороги, где она работала при немцах, ее турнули. Марфа торговала зажигалками, презервативами, строго из под полы - крошечными фляжками с французским коньяком ворованным еще у немцев. Таскала вареную картоху к поездам и меняла ее на белье и стрептоцид. Лучше многих жила, и по большому счету, спасла и деда и чужую внучку. Но в этот раз, дед Саня пришел к ней не христорадничать, а с толстой серебряной цепью на которой висел золотой образок со святым Христофором, католическим покровителем странствующих. Цепь сама по себе раздобылась случайно... Дед Саня в свои 75 ни черта, ни войны, ни мертвецов не боялся. Поэтому, когда остро встал вопрос о походе в Русу, а это 60 верст в обе стороны, дед понял, что в своих опорках он туда не дойдет. Не дойдет и босой. А сапоги валялись всего в одной версте от их баньки, там, где толпа немцев угодила под шрапнель самоходок. С мерзлых ног обувь слезать не хотела. Дед сходил домой и вернулся с колуном. Одним ударом раздробил голеностоп, сдернул сапог с ноги и вытряхнул лишнее. Стал примерять, и тут заметил золотой образок, выглядывающий из стиснутого немецкого кулака. Это блестел хлеб, керосин, расписные книжки для диковатой Елочки, чай, табак. Дед долго ковырял побелевшую руку, но пальцы стиснули душевное утешение воистину намертво. Не помог и штык-нож взятый у соседнего мертвеца. Тогда дед перекрестился и отмахнул кисть напрочь. К ночи рука оттаяла за печкой, и к полудню дед уже стоял рядом с прилавком Марфы на Руской толкучке. Сестрица обнову оценила:
- Дед, где ты себе сапоги такие справил?
- На поле валялись.
- Проросли что ли? Дед, ты чего, озимыми сапоги посеял? Да тебе госпремию выписать надо! Слушай, дед, выручай, мне еще сапоги нужны. Если яловые найдутся, так они на часы с ходу меняются. Или муки десять кило. Людям ходить не в чем. Ты подумай, а? Чем кормиться собираешься? А строиться будешь?
Марфа была права, и они сговорились. Потом дед закупил припасов и попытался навести справки о Елочкиной маме. Но, отделение "Трудового фронта на восточных территориях" немцы уходя благоразумно спалили, а рассказать толком что с ней случилось и откуда она взялась, Елочка так и не смогла. Молчала как рыбка и росла красавицей.
Дед с Елочкой стали ходить в лес как в поле, с утра до ночи. Когда дед нашел мотоцикл, стали ездить. Красавец БМВ сидел брюхом в грязи и немцы, по-видимому просто не успели его вытолкать на сухое место. Дед, который на трофейном ДКВ объехал всю Галичину вдоль и поперек, осмотрел машину и понял, что ничем она не отличается от той немецкой трещотки 1915 года выпуска. Проверил свечки, накачал бензина в карбюраторы и, вывернув рычаг угла зажигания, ткнул ногой в стартер. Мотоцикл взревел - дед скинул обороты до малого. С битого "ганомага" принес масляный домкрат, поднял машину из грязи и по загаченой жердями дороге вывел мотоцикл по танковым следам из проклятого леса в поле. За несколько недель дед загрузил немецкими галетами весь банный чердак. Туда же отправил десятилитровую канистру спирта. Сложил во дворе целую поленицу из лопат, ведер, тазов, умывальных кувшинов и чайников. В огороде, во вздутой после взрыва бензиновой бочке, оттаивали отрубленные ноги в сапогах или ботинках, и Елочка бегала с чайником подливая в ледяную воду кипяток. В погребе валом лежали консервы с сардинами и паштетом, шоколад в круглых пачках по пятьдесят штук. В соседском сарае, на веревках и плащпалатках проветривались десятки отстираных френчей, портков, свитеров.

Чего только не насмотрелся ребенок во время этих походов. С дедом они ворошили лопатами слипшиеся трупы в блиндажах, ковырялись в огромном брошенном полевом госпитале вытаскивая из под трупов простыни и наволочки. Разбирали горелые обозные фуры с офицерскими чемоданами и солдатскими ранцами. Но в мае страшно запахло мертвечиной, и больше, до поздней осени, они в лес не ходили.

Когда березовый лист стал распадаться в пальцах, дед завез на расчищенное пожарище полуторку леса, а потом в Залучье появилась первая живая душа. Гармонист Леха пришел на родное пепелище с тощим вещмешком и аккордеоном с хроматическим строем, на котором он совсем не умел играть. Выпили они с дедом как следует, сидя среди бурьяна, прямо на ярко-красной ржавой кровати. Леха все пытался затопить печь - единственный годный предмет в своем хозяйстве, а потом лег на угли лицом вниз и зарыдал от бессилия и тоски. Утром помятый гармонист пил чай и думал.
- Чего будешь делать, Леха?
- В Русу поеду, работу искать. Найду - семью выпишу. Тут нет расчета оставаться. Ни построиться, ни хозяйство завести...

Леха махнул рукой и закурил. Дед сходил в предбанник и долго гремел там банками. Вернувшись в парную он высыпал на стол десяток часов, и все это добро придавил колбаской скрученной из разнокалиберных серебряных и золотых цепочек.
- На, стройся Леха, не побрезгуй. Это твое по праву. Я с фрицев контрибуцию получил.
После Лехи, дед Саня отстроил в деревне еще десять домов, а последнюю, самую дорогую трофейную вещь - часы с золотыми крышками и бриллиантовой осыпью, отдал колхозу, чтобы опять была в Залучье ферма.
В середине 50-х Елочка заневестилась, и дед пошел опять в лес - искать приданое. Дед собирал и волок в Русу стреляные гильзы и наводящие пояски от снарядов. Один снаряд, 120-миллиметровый "отказник" прошедший канал ствола, сработал у деда Сани прямо на коленях. Хоронить, по-совести, было нечего, но хоронили деда всей округой. А за иконами, в завещании, нашли план двух десятков советских братских могил - дед подбирал наших, не оставлял зверью на поругание. План, согласно воле покойного, отправили в Руский военкомат, но оттуда за нашими солдатами так никто и не приехал. В конце 80-х годов валяющуюся в архиве карту деда Сани отдали заезжим поисковикам. А когда те появились в огромном селе Залучье целым следопытским отрядом, выяснилось, что заросли уже давным-давно и бесследно исчезли все дедовские тропы, дороги и засечки.

ПС
Рассказ написан по воспоминаниям жителей Новгородской области. Крайние описываемые события - отступление немцев 44 года.

*
В 2005 году рассказ получил вторую премию на конкурсе Союза писателей РФ "Русская тема".

Отредактировано SolAV (2015-04-24 09:19:51)

8

Ивакин. Кальсоны.
Вот тут http://ivakin-alexey.livejournal.com/ есть, вставьте, мне инет не позволяет.
Хороший рассказ.
...
На мосту через Первый городской пруд стояли две женщины.   Первая женщина была сурова и мрачна. Она недавно разменяла второй десяток, а еще ей задали сочинение на тему "Моя семья в годы войны". В этом году отмечали сорок лет со дня Победы и лучшие сочинения отправлялись на городской конкурс. Женщина была мрачна, потому что дедушки у нее не было, а бабушка не воевала.   Вторая женщина лет шестидесяти улыбалась и разглядывала уток, плавающих по апрельской воде. Гордые селезни вытягивали отливающие бирюзой шеи, стараясь привлечь внимание сереньких неприметных уточек. Уточки кокетливо трепетали хвостиками и делали вид, что сбегали от ухажеров.   - Вот бабушка, ну почему ты не воевала? Я же сейчас сочинение не смогу написать.   - Ну я же тогда не знала, что ты у меня будешь и тебе придется писать сочинение. Если бы я знала, то обязательно бы взяла автомат в руки и пошла бы воевать с немцами.   - Мне же двойку поставят, как ты не понимаешь?   Бабушка опять улыбнулась и сказала:   - Пойдем уточек покормим? У меня городская есть, специально купила.   - Я что, маленькая какая? Я уже пионерка, между прочим! И даже председатель совета отряда! И сейчас не смогу написать самое важное сочинение в году! - от досады четвероклассница аж топнула ногой.   - Мост сломаешь, - мягко сказала бабушка. Внучка отвернулась. В глазах ее дрожали слезы.   - У тебя даже медалей нет! - обиженно сказала девочка.   Бабушка вздохнула. Положила натруженную жизнью руку на плечо девочки.   - Есть, хорошая моя, есть.   - Откуда? Правда? А почему ты никогда их не носишь? А ты мне покажешь? А за что ты их получила? А какие они?   - Уточек пойдешь кормить, тогда расскажу.   ***   Уток немцы съели в первый же день оккупации. И не только уток. Куриц, гусей, поросят, телят - резали всех. Только собак стреляли. Станица стояла на большом шляхе, немец через нее и пер летом сорок второго. Войска шли густым потоком. То там, то тут слышны были выстрелы и крики. Крики и выстрелы. На людей немцы внимания не обращали. Отпихивали только баб ногами и прикладами, когда те вцеплялись в корову-кормилицу.   Перед отходом Красной Армии колхоз лишь частично успел эвакуировать свои стада. Что не успели - раздали по хатам. Не помогло. Запылённые немцы со стеклянными глазами заходили в хаты, брали, что нравилось и так же уходили. На смену им приходили другие. Потом третьи, четвертые. Через неделю серо-зеленый поток начал иссякать. И с каждым днем они становились все злее и злее. Брать было уже нечего. Ничего не осталось. Постреляных собак унесли в ближнюю балку. Вдоль дорог летал гусиный пух и куриные перья. Но хоть не насильничали. К концу августа привезли полицейских - вот от тех да, девок приходилось прятать. Днем они еще ничего были, пока трезвые. А вот вечером... Две недели девки по погребам сидели. Бабы за них отдувались. И хоть среди полицейских были свои, казачьи, но дедов они не слушали. Хорошо, хоть не стреляли, в отличие от иногородних. Но плеткой пройтись могли. Через две недели полицаев перевели в другую станицу, стало поспокойнее. А в апреле-мае сорок третьего бабы рожать начали. Много тогда на погосте приспанных подушками младенцев поселилось. А которым бабам похоронки пришли - там в хатах прибыль оставили.   ***   - Как раз мне в феврале сорок третьего семнадцать и исполнилось. И когда через две недели наши пришли, я в часть побежала. Как была - так и побежала. Маму даже не предупредила, знала, что не отпустит.   - А почему не отпустит? Ведь война же идет. Надо воевать, - сказала девочка, кидая кусочек хлеба в воду.   - Вот и я так думала, что надо. А мама бы не отпустила. Мой отец, твой прадед, погиб уже. От братьев вестей не было с осени сорок первого. А тут еще я побежала, ага.   Утки хлеб хватали весело - толпой бросались на кусочек. Но друг у друга не отбирали - кто первый цапнул, тот и лопает. Чаще успевали, почему-то уточки. Может быть потому, что они проворнее и изящнее. А, может быть, это селезни проявляли мужское благородство. Кто ж птиц поймет. Людей-то понять не можно.   - Бабушка, а когда брат есть - это хорошо?   - Конечно. Я ведь младшая была - они мне и карусель сделают, и куклу из деревяшки вырежут, и обидчику глаз подобьют. Только на рыбалку не брали, говорили, что не девчачье это дело. И на велосипеде не давали кататься, ироды.    - Наши мальчишки такие же, - беззлобно махнула рукой девочка.   - Мальчишки во все времена одинаковые, - согласилась бабушка. Кинула еще кусочек булки. Тот плюхнулся рядом с селезнем. Тот торопливо схватил его, развернулся и смешно загребая розовыми лапами, торопливо поплыл в сторону от стаи, на ходу глотая добычу.   - И ты в разведку попала, да?   - В разведку, конечно. Куда ж еще девчонок семнадцати лет брать как не в разведку?   ***   Капитан административной службы Каменев критически посмотрел на голенастую девчонку.   - Сколько лет-то тебе, каракатица?   - Сами вы каракатица, - обиделась девчонка. - Я, между прочим, комсомолка.   - А я член партии. Значит, тебя ко мне отправили из штаба полка?   - Да, сказали, что у вас особая секретная часть.   - Особая, - подтвердил капитан. - Что есть, то есть. И очень секретная. БПБ, называется. И оружие у нас особо секретное. Даже есть приказ, что за утрату АД или АПК - сразу под трибунал и в штрафную роту.   - Ого! - вырвалось у комсомолки.   - Ого, - согласился капитан и смачно прихлопнул газетой полусонную весеннюю муху, неосторожно приземлившуюся прямо на стол комбата. - Банно-прачечный батальон у нас, девочка. Работать будешь вольнонаемной. Зарплата - сто десять рублей, питание бесплатное. Обмундирование выдадим, но чуть позже. Сразу скажу, работа не из легких.   - Как банно-прачечный? - не поняла девушка и нахмурилась. - Разве на войне стирают?   - На войне даже зубы чистят. Бойцу всегда нужно что? - капитан встал, странно скособочась, тяжело застучал сапогами по хате.   - Патроны?   - Патроны, это само собой. Пожрать ему всегда надо. И помыться. И кальсоны чтобы чистые всегда были. Вошь, она хуже фашиста. Фашист пулей убивает, а вошь...   И ткнул пальцем в самодельный плакат на стене: "Красноармеец! Твой враг - тифозная вошь!".   - Когда мы немцев в Сталинграде в плен брали, у них пилотки ходуном ходили, представляешь? Вша их ела не хуже партизан. А наших бойцов она не ела. Почему? - спросил капитан и тут же ответил. - Потому что советская женщина не бросит своего друга и брата и всегда его обстирает и подошьет. Норма - сто сорок пар белья в день. Пойдешь?   Девушка не так представляла себе войну. Она хотела стать героем как Гуля Королева, Люда Павличенко или Зоя Космодемьянская. Но стирать... Она уже хотела отказаться, но вдруг вспомнила братьев. Она представила их грязными и обросшими, медленно бредущими сквозь туман к далекому городу Берлину. Она их словно увидела, и они почувствовали взгляд. Обернулись. В глазах их плавала мужская усталость. "Что ж ты, сестренка..."   - Пойду, - согласилась она.   ***   - Сто сорок пар белья? А что такое пары?   - Кальсоны и нательная рубаха. Но это только белье. Нам привозили и ватники, и шинели, и гимнастерки.   - Это вот надо за один день все постирать?   - Конечно.   - Это получается, надо - девочка посчитала в уме. - Это если по пять пар в стиральную машину закладывать, то это целых двадцать восемь раз стирать надо? Но ведь она целый час стирает. А в сутках всего двадцать четыре часа. У вас по две "Вятки-автомат" на человека были, да?   - Да, целых две. Одна правая, другая левая.   ***   Одна стиральная установка принимала по сорок две пары белья. Таких установок в батальоне было три. И все три - не работали. Попросту не было передвижных генераторов к ним.   Зато, практически без перерывов работала АД - автомобильная душевая. Она была в распоряжении обмывочно-дезинфекционной роты. Там работали исключительно медики. До первого рабочего дня, девчонка жалела, что не пошла учиться в медицинское. Когда привезли первую партию...   Белье было все в крови. Вот нательная рубаха - рукав аккуратно отрезан, рубаха стоит колом от засохшей крови. Вот кальсоны - разорваны почти в клочья и тоже заскорузли. Вот еще одна рубаха - огромная дыра в груди, сухие струпья отваливаются мелкими кусками и тут же красную пыль уносит ветер.   Пожилые усатые мужики с утра разводили костры, на которых грелись огромные котлы. Пока девчонки завтракали овсянкой, мужики толстыми палками мешали в кипятке белье. Время от времени они поднимали на палках кальсоны и рубахи. Те свисали грязной лапшой и плюхались обратно в кипяток. Пахло хлоркой и чем-то еще.   Кипяток сливался, черные ручьи искали себе путь и вонючими толстыми змеями вода искала низины.   На один комплект белья полагалось двадцать грамм хозяйственного мыла. После стирки, пока белье еще мокрое, его надо протереть специальным мылом "К". Специальное, потому что против вшей. Когда удавалось найти генераторы и топливо к ним - девчонки отдыхали. Белье загружали в АПК - автомобильные пароформалинованые камеры. Там уже белье само дезинфицировалось и десинсекцировалось. В эти редкие моменты у девчат была или политинформация, или боевая подготовка.   А в первый вечер она плакала, потому что от боли в суставах пальцы не сгибались. Но в первый же вечер пришли к ней в дремоте братья, уже не такие грязные и они уже улыбались, поэтому она уснула...   ***   Бабушка кинула еще один кусочек хлеба, но он почему-то не долетел до кромки воды. Утки выскочили на бережок и побежали к еде, но тут самый крупный и самый красивый селезень вдруг громко крякнул, остановился, завертел головой, крякнул еще громче. Стая, как по команде, развернулась и бросилась прочь. А селезень остался на берегу и широко расправив крылья и растопырив ноги, заковылял по берегу. Стая торопливо отплывала. Зашуршали кусты прошлогодней сухой травы. Оттуда вылез здоровенный черный кот. Мягко переступая лапами, он, не отводя взгляда от селезня, медленно направился к птице. Хвост кота подергивался. Глаза горели предвкушением. Селезень нервно оглядывался на стаю, отплывавшую от берега. Он еще больше распахнул крылья и зашипел. Кот заурчал в ответ.   - А ну пошел прочь, фашист! - вскочила девочка и кинула в кота куском булки.   Кот подпрыгнул, в высшей точке прыжка извернулся на сто восемьдесят градусов, одновременно муррявкнул и исчез в траве. Селезень, вместо того, чтобы сбежать. бросился вдруг за котом, хлопая крыльями и привставая на перепончатые цыпочки. Впрочем, далеко он не побежал. Убедившись, что кот пропал в кустах, селезень мгновенно слопал хлеб. Затем, змеино изогнув шею, бросился к спасительной воде. По пути наткнулся на кусок, брошенный бабушкой, но есть его не стал, а призывно закрякал, не забывая оборачиваться на кусты, в которых исчез враг. Стая по команде развернулась к берегу.   Селезень наступил на хлеб, дождался, когда стая подплывет. Когда один из других селезней попытался подойти к нему, герой снова расправил крылья, а другой резко прыгнул в воду. А вот серой уточке он хлеб отдал.   Все это произошло за несколько секунд.   - Знаешь, почему селезни такие красивые, а уточки такие серые? - сказала бабушка.   - Нет...   - Когда прилетит коршун, первым делом он увидит селезня. И пока селезень будет биться, уточка с утятами спрячутся.   - И семья останется без папы?   - Да. А сейчас ты сделала так, чтобы у семьи был папа. Ты спасла утиного папу для утиной семьи.   - А почему тогда моего папу никто не спас?   - Твой папа был шахтером.   - А твои братья?   - А мои братья были солдатами.   ***   - Телогрейки привезли. Полтонны, - сказала лейтенант Федосеева.   Капитан Каменев поморщился. Он не любил, когда привозили телогрейки. Белье, гимнастерки - это понятно все. А вот телогрейки, да еще от похоронной команды...   Да, даже в Германии приходилось отступать. Вроде бы взяли очередной "дорф", но нет, откуда-то ударят окруженцы или фольксштурм, отрежут наших. Бой идет. Конечно, трепыхающихся фрицев отрежут от своих и перережут, но солдаты будут лежать в телогрейках несколько десятков часов. А потом пока то, пока се...   Когда проползут санитары, вытаскивая всех, с бьющимися сердцами...   Когда пройдут саперы, а это обязательно, даже если по полю боя несколько суток туда-сюда бегали то эсэсовцы, то гвардейцы, и ползали то "Тигры", то "ИСы"...   Когда пройдут трофейщики, собирая казенное и чужое имущество...   Потом уже пойдет похоронная - сгребая лопатами разорванное и горелое. Похоронная достает книжки и снимает ватники, пропитанные запахом смерти.   - Поднимай девок, - сказал Каменев. Вышел из палатки. Федосеева вышла за ним. Над ночной Германией полз туман.   - Копать?   - Копать.   Осколки, вросшие в тело Каменева под Ростовом-на-Дону еще в декабре сорок первого, не давали ему распрямиться. Так он и ходил, скособоченным.   - А? - лейтенант Федосеева показала подбородком на палатку.   - Я сам решу, что мне делать.   Через десять минут банно-прачечный батальон в полном составе копал ямы в германской земле. Почти в полном, потому что капитан Каменев не мог физически. Он даже сидеть не мог нормально. И даже спать с женщинами не мог нормально, потому что стеснялся своего кривого бока. Капитану было стыдно командовать Блядско-Половым-Борделем - как называли Банно-Прачечный Батальон остроязыкая. А еще ему было стыдно, за то, что в его жизни был только один бой.   Он не видел войны, он видел только ее результаты. Окровавленное и обосранное белье. Все. Вся война. Больше ничего, кроме того короткого боя под Ростовом.   И если бы не та, голенастая и большеглазая. Один раз холодное дуло трофейного "Вальтера" коснулось виска. В тот момент голенастая и пришла с докладом.   А вчера она сказала, что ждет от тебя, капитан, ребенка.   - Копайте, девочки, копайте!   Копал и его будущий ребенок. Капитан хотел жениться и родить девочку, потом мальчика, потом опять девочку, потом еще мальчика. А еще лучше, когда рожать каждый год. Да, убивать легко. Когда немецкие "Штуки" накрыли его батальон в сорок четвертом, зачем-то погибли семнадцать девчонок. Значит ему, капитану Каменеву, надо родить семнадцать детей.   ***   - А зачем вы ямы копали? Я не понимаю...   - Когда ребята мертвые лежат - одежда пропитывается трупным запахом. А он не отстирывается. Чем мы его только не пробовали вначале - и каустической содой отмывать, и мылом "К", и обычным. Ничего не помогало. Потом один дядька посоветовал, что надо закапывать одежду на три дня в землю. Земля органику вытягивает. А вот если бензин там, или керосин авиационный - нет.   - А капитан Каменев это мой дедушка?   Селезень внимательно смотрел как его стая плыла за очередной порцией хлеба. Издалека сердито смотрел на уток черный кот.   ***   Второй бой был короче первого.   Капитан Каменев схватил пулю в лоб, когда побежал навстречу полыхнувшему огнем лесу, выхватывая из кобуры "Наган".   Тридцать немцев полегло когда девки из банно-прачечного успели схватить винтовки. Правда, еще танкисты помогли проезжавшие по соседнему автобану. Но это не важно. Важно то, что немцев раздавили со всех сторон. А еще важно то, что одежду Каменева постирали.   Голенастая забрала себе его гимнастерку.   Когда закончится война, она будет кутать новорожденную в гимнастерку отца. Но это когда еще закончится война...   ***   Девочка стояла на сцене и читала свое сочинение.   - Моя бабушка не воевала и воевала. Она стирала гимнастерки. Окровавленные и потные. Грязные и рваные. Когда убили дедушку, она стирала и его гимнастерку. Она торопилась, чтобы кровь не засохла и чтобы дедушка не остыл. Она не была героиней. Она просто стирала по сто сорок комплектов белья в день. Медаль ей дали тогда всего одну. Эта медаль называется "За боевые заслуги". А заслуги такие, что моя бабушка, Зоя Ивановна, только за март, апрель и май 1945 года постирала руками тринадцать тысяч триста шестьдесят комплектов белья. Это на триста семнадцать процентов выше плана. А потом ей еще дали медаль "За победу над Германией". Если у нас снова случится война, то я буду такой, как бабушка...   ***   - Давай, давай, давай! - тот, который в ментовской форме и с "укоротом", яростно махал руками. Старый "Урал" медленно вползал задом в ворота морга. "Урал" пыхтел сиреневым, дым расползался над мягкой кучей "дубков" и "флор".   Давно не работал генератор, потому что не было бензина. И воду носили ведрами, потому что был перебит водопровод. И мыла не было, стирали содой. И руками.   От соды сходили ногти на руках.   От "Урала" пахло человеческим, но бывшим.   - Зоя Владимировна! Зоя Владимировна! - подбежала одна из девчонок к женщине, которая когда- то была пионеркой.   - Что такое?   - Парни говорят, с "двухсотых" привезли форму.   Зоя Владимировна вздохнула и ответила:   - Копайте, девочки, землю...   Над аэропортом вздымался черный дым.

9

РАЗГОВОР

     Вчера в моей машине ехало на Киев девять пассажиров. Почти все - взрослые мужики, погибшие на берегу маленькой речушки в Житомирской области во встречных боях в июле 1941 г. 195-я стрелковая дивизия 5-й армии, Киевский особый военный округ. Регулярная Красная армия, принявшая первый удар. Солдаты, решившие всю дальнейшую войну своим упрямством и непонятной ныне живущим готовностью умереть за безымянный буерак над камышовой поймой. Один - молоденький парнишка, из свежеиспеченных. Даже пупырышки на подошве казенных ботинок не стерлись. Тогда, в конце июля, он высунулся из своей ячейки и принял в грудь горсть осколков и взрывную волну от легшего рядом снаряда, аж плечевые суставы лопнули. На всех - одна тухлая ладанка. По царскому образцу, но из железа. Не лежат они в грунте. Так что представились по имени только мы.

     Бойцы ехали больше молча, осматривали окрестности. Заметили, что дороги с сорок первого не шибко изменились. А то, что местами асфальт есть - ну так он, мол, и в наше время местами был.
Когда на очередном повороте машина ухнула передними колесами в здоровенную яму - неодобрительно переглянулись. Да и вообще, видно было, что удивлены неприятно. Села сплошь полумертвые, одни старики. У кого силы есть - роют здоровенные ямы, ищут янтарь. Пилят камень да за копейки продают в Италию и другие страны. Вон, из шахт старых воду откачали, самоцветы долбят и мимо кассы гонят. Фермы на металлолом пилят. Даже ДОТ Коростеньского УРа разобрали к едрене фене.

Качали головами бойцы: мы-то сами не шибко богатые были, но что вот так, подчистую землю свою разорять и при этом жить как нищие - энто, товарищи, глупо и не по-пролетарски. Ладно дороги, а что ж это воду из-под крана пить нельзя? На улицах темень? На сто километров в округе - ни кино, ни библиотеки, ни танцев. Писать толком люди не умеют, а у нас все стрелковое отделение - грамотные. Молодой вообще мог бы инженером стать, мосты да заводы строить, если б не снаряд тот.

Так мы за завод зацепились. Когда местный житель Витя рассказал, что на титановом предприятии своем, который и озера, и реки, и подземные воды в округе отравил, по 12 часов пашет, зашибает три тыщи, а за коммуналку надо платить две - и вовсе нахмурились. Зря, что ли, выходит, деды-прадеды за восьмичасовой рабочий день да за права трудящихся со всем миром бодались? Чтобы рабочий человек мог и отдохнуть, и в санаторий съездить, здоровье поправить. А за хорошую работу - и премию ему, и орден, и квартиру новую, и всеобщий почет.

     Да это же вредительство выходит, натурально. Государство у буржуя завод этот титановый отобрало, а что с ним делать - не знает, только людей уволить да закрыть. За такое и расстрел бы не повредил. Что же это получается, трубы на полях копать да в лом за бутылку - лучше, чем пахать, сеять да по трубам этим орошать? Непонятная, товарищи, у вас политика, непонятная. И с котлованами янтарными тоже. Как это так - расхитителей к ногтю не прижать, да не научить людей бусы из того янтаря тачать? Все ж трудовая копейка и стране польза, купят иностранцы, а как же?

     В общем, за то, что из песка сырого мы их подняли, от бойцов спасибо и всякое такое. Но поездкой остались они огорчены. И это я им еще не сказал, что на День Победы хоронить их будем с оглядкой, со страхом. Что праздника такого в самой свободной стране, в общем-то, нет, а красное знамя нынче - преступление. А главные герои теперь - маленькая кучка парней из Западной Украины, о главных битвах которых даже их горячие поклонники ничего толком сказать не сумеют, сколько ни проси.

Бачо Киро. Источник: https://www.facebook.com/permalink.php? … 0320175662

10

Дневник немецкого солдата
     Несколько лет назад в опубликованном дневнике немецкого солдата, воевавшего в составе группы армий "Север", я прочитал об одном случае, произошедшем с ним в первую неделю войны где-то на территории Латвии, вблизи границы с РСФСР.
     Автор этого дневника не пережил войну, а свои записи он оставил у родителей во время отпуска в фатерлянде в 1942 году со словами: "Я точно знаю, что не вернусь домой, поскольку у русских только одна цель - убить нас всех". Этот немецкий солдат погиб в начале 1943 года и его тело осталось где-то под Сталинградом.
     Имени его я не помню, но благодарен ему за описание случая, потрясшего меня до слез. В своем пересказе я назову этого немецкого солдата Вальтером.
     Воспроизводить описанный им случай я буду по собственной памяти. Слова могут быть другими, но смысл я передам точно.
     Итак, первые дни июля 1941 года. Вальтер, еще молодой солдат вермахта наступает в составе своего подразделения по территории Латвии. В составе его взвода есть унтер-офицер Хьюго (это имя я запомнил точно), который воевал с русской армией еще в первую мировую войну и утверждает, что знает, как воюют русские. Хьюго не то, чтобы отъявленный нацист, но опытный вояка, не гуманист и лишён сантиментов.
     Вальтер описывает трудности, с которыми приходится сталкиваться его подразделению в ходе первых дней наступления. Это и пыльные сельские дороги, местами забитые уничтоженной советской техникой, которую приходится растаскивать, чтобы проехала их колонна. И постоянное ожидание внезапного обстрела русскими из любого леса или деревни. И первые потери их взвода от подрыва грузовика с солдатами на русской мине.
     Но тем не менее в эти первые дни войны Вальтер оптимистичен, его радуют товарищеские отношения в его взводе, а быстрое наступление вермахта позволяет ему надеяться на возвращение домой уже к новому, 1942 году.
     Но один единственный случай, свидетелем которому он стал в эти дни, за несколько мгновений сделал его совершенно другим человеком и лишил надежды на то, что война для него закончится благополучно.
     В один из дней быстрого наступления вермахта колонна подразделения, в котором находился Вальтер  двигалась, как и в предыдущие сутки по пыльной сельской дороге где-то в Латвии, догоняя наступающий передовые части. Вальтер с товарищами сидел в кузове и их трясло на неровностях дороги, что уже стало раздражать всех от невозможности вздремнуть во время марша. Все вокруг было тихо и всем казалось, что война уже где-то совсем далеко.
     Теперь я буду воспроизводить воспоминания Вальтера его словами, как я их запомнил.

     "....Мы двигались немного медленно, что стало поводом обсудить это с моими камрадами. Небольшая скорость колонны дала повод для предположения, что наши наступающий танки уже разгромили русских в этих бескрайних равнинах и в нашем присутствии на поле боя уже не очень нуждаются. Все в кузове достаточно оживленно для утомленных людей стали фантазировать, в какой великой русской реке нам скоро придется мыть сапоги. Только наш старый вояка Хьюго выглядел немного напряженным и прищурившись рассматривал из-под своей запыленной каски проплывавшие мимо перелески, деревенские дома, сгоревшую русскую технику. Поскольку я в кузове сидел к Хьюго ближе всех, то спросил у него, что его так настораживает и согласен ли он с нашим  общим предположением, что мы русских уже можем и не догнать. Хьюго - парень жестковатый в выражениях был немногословен и в это раз: "Я дрался с русскими в свою первую войну. Они невидимы. В любой момент они могут  выстрелить в тебя практически из-под земли. Меня очень беспокоит, что мы их так долго не видим". Я не оценил в тот момент пессимизм Хьюго, списав его на жару, пыль и усталость. Но очень скоро слова Хьюго стали лично для меня пророчеством.
     Наша колонна внезапно остановилась и в её голове началась какая-то суета. Потом я услышал вдалеке, слева от головы колонны несколько длинных пулеметных очередей, затем нестройный треск одиночных выстрелов. Все это продолжалось несколько минут и опять стало тихо. Только в начале колонны слышны были командные крики офицеров да видны были бегущие от колонны влево наши солдаты с карабинами наизготовку. Обернувшись к Хьюго, я его не нашел в кузове. Перегнувшись через борт грузовика я увидел, что Хьюго, выпрыгнув из машины, спрятался за колесом и стоя на одном колене смотрит в сторону стрельбы из-под кузова нашей машины.
     Из грузовиков, стоявших перед нашим стали выпрыгивать наши товарищи и некоторые из них неторопливо побрели в сторону закончившейся только что стрельбы. Я и несколько моих коллег по взводу сделали тоже самое; мы спрыгнули на землю и поторопились посмотреть, что же случилось с колонной и кто и куда стрелял. Хьюго также пошел за нами, сказав нам сзади: "Не торопитесь олухи, там стрелял не наш пулемет. Может еще не все закончилось".
     Подойдя к нашим головным машинам, мы увидели, что все не так безоблачно, как показалось нам, пока мы сидели в нашем грузовике: из двух передних машин солдаты спешно вытаскивали и укладывали на траву у дороги безжизненные тела камрадов из первого взвода. В левом борту передней машины были отчетливо видны пулевые пробоины, водительская дверь и лобовое стекло тоже были в дырках. Тело убитого водителя зачем-то ощупывал наш санитар.
     Я слегка ошалел от того, что наше расслабленное путешествие по русской равнине вдруг закончилось внезапными смертями моих товарищей по батальону.
     Мы с другими камрадами поспешили посмотреть, кто же причинил нам такой ущерб и пошли влево от колонны, поднимаясь на маленькую горочку, слегка возвышавшуюся в ста метрах от дороги. На этой горочке уже стояла группа наших офицеров и солдат, державших оружие наготове. Все они смотрели на что-то такое на земле, что скрывали от меня их фигуры.
     Подойдя к этой группе немного со-стороны я увидел картину, преследовавшую меня затем многими бессонными ночами.
     На пригорке находился совсем неглубокий окоп, вокруг которого были видны немногочисленные воронки то ли от минометных мин, то ли от малокалиберной пушки. Рядом с окопом лежало распластанное тело русского солдата, изрядно присыпанное землей, вероятно от близких взрывов. На бруствере стоял русский пулемет без щитка; его кожух охлаждения ствола был туго замотан грязными тряпками, видимо для того, чтобы хоть как-то задержать вытекание воды через ранее пробитые пулями в нем дырки. Рядом с пулеметом на правом боку лежал второй мертвый русский солдат в грязной, измазанной кровью форме. Его покрытая густой пылью и тоже кровью правая рука так и осталась на пулеметной рукоятке. Черты его лица в кровавых пятнах и земле были скорее славянскими, я уже видел такие мертвые лица раньше.
     Но самое поразительное в этом мертвеце было то, что у него не было обеих ног практически до колена. А кровавые обрубки были туго затянуты то ли веревками, то ли ремнями, чтобы остановить кровотечение. Видимо погибший пулеметный расчет был оставлен русскими на этой горке чтобы задержать продвижение наших войск по дороге, вступил в бой со следующей впереди нас нашей частью и был быстро уничтожен артиллерийским огнем. Такое самоубийственное поведение уже мертвых русских тут же вызвало оживленное обсуждение у окруживших окоп моих камрадов и офицеров. Офицер ругался, что эти скоты убили как минимум пятерых его солдат, ехавших в передней машине и испортили саму машину. Солдаты обсуждали, какой вообще был смысл русским занимать оборону на этой высотке, которую можно было обойти со всех сторон и их позиция была ничем не защищена.
     Меня тоже занимали те же мысли и я решил поделиться ими с нашим старым Хьюго, который стоял тут же, вблизи русского окопа и молча протирал медный мундштук своей курительной трубки куском шинельного сукна. Хьюго всегда  так делал, когда его что-то сильно расстраивало или настораживало. Он, естественно, видел и слышал то же, что и я.
     Подойдя к нему совсем близко я, стараясь говорить как бравый солдат, сказал: "Вот что за идиоты эти русские, не так ли, Хьюго. Что они вдвоем могли сделать с нашим батальоном на этом поле?"
     И тут Хьюго внезапно для меня изменился. От его спокойной солидности, основанной на старом боевом опыте внезапно не осталось и следа. Он вполголоса, так чтобы не слышали остальные, сквозь зубы буквально прорычал мне: "Идиоты?! Да мы все вместе взятые не стоим  двоих этих русских! Запомни, сопляк! Война в России нами уже проиграна!".
     Я остолбенел от такой внезапной перемены в моем старшем наставнике, а тот отвернулся от толпы наших солдат, окружавших русский окоп и приподняв подбородок молча посмотрел на далекий русский горизонт. Затем три раза слегка сам себе кивнул, будто соглашаясь с какими-то своими скрытыми мыслями и чуть ссутулившись неторопливо пошел к нашему грузовику. Отойдя от меня на десяток метров, он обернулся ко мне и уже спокойным, привычным мне голосом произнес: "Возвращайся к машине, Вальтер. Скоро поедем".....

     На этом я закончу цитировать воспоминания Вальтера и скажу от себя.
     Да, для солдат чужих армий мы может и кажемся идиотами. Мы можем поступать так, как никто от нас не ждет. Русский солдат во все века был готов к своему самому главному моменту истины -  через меня враг не пройдет. Все. Точка.
     После прочтения этого эпизода в дневнике Вальтера, я попытался на себя примерить ту ситуацию жаркого июля 1941 года. И вот что понял. Никто из нашего пулеметного расчета никуда с этой высотки уходить не собирался. Эта высотка и была рубежом момента Истины этих русских солдат. Может они остались прикрывать отступающих товарищей. А может вообще они были вдвоем у этой дороги и им уже невыносимо было уходить дальше.
     И вот они отрыли себе окопчик понимая, что долго он их не укроет. Поставили свой пулемет и стали ждать фашистов. Что они говорили в эти моменты друг другу?
Проходящую мимо первую вражескую колонну они обстреляли из пулемета, но немцы так торопились, что не стали окружать их и вступать в бой. Они просто выстрелили по нашим из пулемета и орудия, а когда наш пулемет замолчал - помчались дальше.
     Этим первым обстрелом фашисты убили одного из наших пулеметчиков, а второму разрывами снарядов оторвало ноги.
     Понимая, что уходить ему некуда и не на чем, этот русский солдат, из которого жизнь уже вытекала по капельке, кривясь от боли и матерясь вполголоса, стянул жгутами ремней обрубки своих ног, замотал остаткам разорванных штанов пробитый кожух своего верного "Максима", вылил в него из фляги последнюю воду и стал ждать новую колонну фрицев. В эти последние для него минуты тишины русский солдат молился не о своей душе, а о том, чтобы вода не успела полностью вылиться из пулеметного кожуха через заткнутые тряпками дырки и пулемет мог еще пострелять какое-то время.
     А когда наш боец увидел приближающуюся к нему очередную вражескую колонну, он прищурившись припал к пулеметному прицелу и угасая от кровопотери с тихим торжеством подумал: "Вот хрен вы через меня пройдете, суки. Вместе со мной тут и останетесь. Подходите поближе, всем хватит". И нажал на курок.......
     Примерно так все и было. Я почему-то  чувствую этого русского солдата до сих пор.
Владимир Бумаков, 6 мая 2015г.
Источник: http://kartofan60.blogspot.ru/2015_05_01_archive.html

11

Проникновенно написано!!! Наши бойцы были способны на немыслимые подвиги даже малыми силами. Как тяжело читать , скажем у Горбатова "довели численность дивизий до 4 , а двух даже до 4.5 тысяч" ( это перед "Багратионом"-то) или про генеральное наступление в Прибалтике у Василевского  "довели личный состав дивизий до 3 х тысяч " , зная об астрономическом количестве пленных!!!

12

И ЧТО МНЕ ЗА ЭТО БУДЕТ ?
- Всё Григорьич, давай присядем.  Который час кряду на корячках, мы сейчас сами не заметим, как другого собирать начнём. А потом гадать будем: где - чьё? Расширяться ша, после перекура углубимся,
децел, ну и хорэ. Будь что будет.
- Не жужжи, сам вижу. Однако вспомни: как на острове был растащен.
- Ты ещё вспомни про Замошье. На острове почва какая? Корневищ
сколь?  А здесь - глянь? Если только разбросало, - так опять, насколько? Метр, пять, или десять?
- Ладно, ладно. Чего бурчать-то? Сейчас посидим, покурим. А Лёнька пускай пороется. Молодой, силу некуда девать. Вон как лыбится, будь-то и не работал, - и два опытных поисковика направились к поваленной осине, на которой было устроено место отдыха. Устроено место было по-походному, стояла бутылочка с водой, пакет с мелким инструментом и, главное, на той же осинке были рассыпаны сигареты для их просушки под лучами солнышка.
- О, позагорали - и другое дело. А то отволгли, того и гляди отжимать придётся. Я у костра на крышку ведра рассыпал. Да только с нашими  шалопаями… Они ведро - туда – сюда, туда – сюда.  Так и пришлось собрать, пока не сожгли. - Теперь совсем другое дело. Вон как шуршат, - присаживаясь, и с неким наслаждением разминая и понюхивая подсушенную сигарету, блаженствовал Григорьич.
Влажность – это, действительно, на болотах проблема. Ещё весной, когда листвы нет или она совсем крошечная, солнышко нет-нет, да и погреет болотную землю. А вот летом ему просто не пробиться, не достать до места, где расположился лагерь. Да оно, где ни расположись, всё равно не достанет.
О влажности болотной говорить нет смысла.  Измазаться это,  пожалуйста, где угодно. Постираться, без проблем, а вот высушиться -это только у костра. Высохнет, дымком пропахнет, желтовато -коричневый оттенок приобретёт, красота одним словом. И дрова болотные - они тоже свою специфику имеют. Какие бы сухие ни
были, всё едино, запах, как от гнилушки. Прокоптишься, короче, насквозь.
- Вон ведь сколько напахали. Всё-таки, что не говорите мне, а смотреть,
как другие пашут, - приятность одна. Так бы и смотрел, да советы давал, что да как.
- Ага, так и поверили. А не ты ли с больной ногой, позапрошлый год, всех из раскопа разогнал. Еле-еле ползал а всё туда же, сам да сам.
- Ну ты это зря на меня наговариваешь. Ведь им хоть говори, хоть разотри. Ни хрена не умеют, самому и приходится.
- Ну да, без тебя ведь никак, - и оба залились добродушным хохотом,
подталкивая друг друга плечами.
   На раскопе, перебирая руками землю, в поисках мелких останков и возможных предметов войны работал один пацан по имени Лёнька. Он сидел на коленях и, старательно разламывая и кроша земельные комы,
вглядывался в их содержимое. Ничего не обнаружив, откидывал проверенное в кучу, находящуюся за его спиной. Это монотонная и нелегкая работа на раскопах является основной. «Отработать место» - означает, что там всё проверено, а это многочасовой и зачастую нудный труд. Там, где обнаружены останки, вся земля вокруг косточек подлежит тщательной проверке, просеиванию через руки поисковиков.
Её, как правило, сносят в одно место, недалеко от раскопа, и уже перебирают вручную. Хорошо, когда и место посуше, и погода хорошая, но чаще это только мечты. Весной то дождь, то температура пять, десять градусов. А то сам раскоп попросту в воде, в которой руки ломит от холода. А летом жара и назойливые, вездесущие комары, мошки, клещи. Но на это поисковики вовсе не смотрят. В земле, рядом с солдатом, может находиться то, что позволит выдернуть бойца из страшного списка неизвестных, то есть, определить его имя. Список этих предметов огромен. Это и помазок для бритья, на котором боец нацарапал свою фамилию, и ножичек, зеркальце, подписные часы, талисманы, кошельки, значки, номерные награды и многое другое.
Конечно, сегодня они выглядят не очень приглядно и их состояние, мягко говоря, оставляет желать лучшего. Это скорее напоминает нечто облепленное слежавшейся за столько лет землёй, бесформенное, и часто очень небольшого размера. Но в опытных руках, при грамотной обработке удавалось, например, прочесть фамилию, нацарапанную на
гильзе, которую солдат использовал под игольницу. Поэтому, всё, что попадается по руку поисковика, аккуратно откладывается и потом внимательно изучается.
Самая заветная мечта – найти медальон. Иногда он находится легко и быстро. Ещё и солдата не подняли, а медальон уже обнаружен. Но было и много случаев обнаружения медальона и через несколько лет после поднятия останков самого солдата. Трудно объяснить, как так
получается, но бывает.
- Ищи, ищи Лёнька медальон, уже совсем близко, - подбодрил Григорьич
юного помощника. Он всегда напоминал о близости медальонов, даже когда дела обстояли совсем, как говорят, не ахти.
- Николай Григорьевич, а если найдём два медальона, что тогда? - разразился вопросом Лёнька.
- Да один бы сначала найти надо, а уж потом и за другой поговорить можно, - рассудительно ответил Григорьич.
- Ну а всё-таки, если два?- не унимался Лёнька.
- Тогда, сам должен понимать: мы вот вторые сутки бойца поднимаем, придётся еще два дня повозиться. Второго найти и поднять, - как можно
широко и полно ответил Григорьич. Но тут же получил встречный. - А если сразу пять? Вахта через четыре дня – все, заканчивается. Чего делать-то будем?
- Пять - это хорошо. Пять - это просто прекрасно, Лёнька. Из пяти - точно, один, а то и два прочтём.
- Николай Григорьевич! Я про  то, что четыре дня осталось.
- Ты за это не переживай. С серьезным видом по привычке начал опытный поисковик. – Сходим в Вишеру, сдадим билеты, на вырученные деньги хлеба наберём. Кузнец на охоту пойдёт, кабанов вон сколь развелось. Проживём до следующей вахты. Работать Лёнька будем, куда деваться, ежели ты сразу пять сейчас медальонов найдёшь, - и оба поисковика устремили свои взгляды на Лёньку, ожидая его реакции на их, как им показалось, классную шутку.
- Николай Григорьевич, а вы бриться так и не будите? Бороду отрастите? - воспринимая разговоры старших всерьёз, продолжал вопрошать Лёнька.
- До пупа и ниже, - показывая рукой на себе, с ехидным хихиканьем тут
же выпалил коллега Григорьевича. У обоих в воображении нарисовалась картинка вылезающего из палатки Григорича с длиннющей бородой. И они как малые дети наперебой, показывая длину возможной бороды, взахлёб залились смехом. Насмеявшись до слез, Григорьич обратил внимание на Лёньку, который внимательно разглядывал, что-то в своих руках, постоянно протирая это что-то. Оба опытных  поисковика сразу напряглись и даже привстали. Слова Лёньки о пяти медальонах в одну секунду перестали быть смешными. И напряжение зашкалило.
- Лёнька? Медальон? - выпалил Григорич.
- Да нет. Шайбочка какая-то, - волнение тут же отлегло, и подскочившие поисковики, качая головами, снова сели на осинку.
- С ума, Лёнька, сведёшь, я уж было подумал - и впрямь медальоны горстями пошли, - с некоторым разочарованием, закуривая новую сигарету, сетовал Григорьич.
- А что за шайбочка, не от танка? - пытаясь шутить, спросил Григорьич.
- Не, не от танка, маленькая. Типа от велика. Светлая. Чего-то вроде нацарапано,  Лёнька тёр шайбу и вглядывался, что на ней.
- Ну, чего там? Год выпуска. Цифры смотри, - без особого интереса, даже не глядя на Лёньку, - разговаривал с ним Григорьич.
- Да нет. Тут написано.
- Ну читай, раз написано, или не по-русски?
- По-русски. Пролета.., дальше не понятно, и вот продолжение «всех стран», - Лёнька замялся, стараясь рассмотреть, что там дальше. Но для бывалых поисковиков этого было - больше чем достаточно. В мгновение они оба соскочили с осинки и чуть ли не на перегонки бросились к раскопу.
- Ну-ко, ну-ко, дай взгляну, - Григорич взял в руки эту шайбочку, ну, конечно, это была она!  Нет, ни какая не шайба, а самая что не наесть - закрутка крепления ордена. От осознания, что попало в руки, по спине пробежали мурашки. Значит и он, тот самый орден, должен быть здесь. А как иначе? Найди его - и точно, по номеру имя  будет восстановлено.
Но это сказать просто, а на деле - поди найди, попытай счастья. Где он тут может быть? До самого вечера все трое занимались поиском. Переворошили перебранную землю, углубили и теперь уже расширили раскоп. Но сам орден так и не нашли.
На следующий день обшарили всю округу со «звонком», на предмет проверки цветного метала. Но, кроме головок мин и разносортицы осколков, - больше ничего. Так и осталась в руках бывалого поисковика только часть реликвии, подающей немалые надежды.
Через два года Григорьич снова оказался в этих местах, и не мог не зайти на старый раскоп, где с таким усердием искали орден. Всё могло статься - война есть война. Боец мог и просто обронить его, могло и разметать взрывом на необозримое пространство. Могло быть и так, что сам орден уже давно найден, и не обязательно поисковиками.
Григорьич, имея привычку перекурить на месте бывших подъемов, присел на ту самую осинку, закурил, вспоминая не столь давние события, и стал взглядом опытного поисковика заново оценивать пространство бывшего раскопа.
Вот здесь зацепили, тут почти весь он был, тут закрутка с надписью «Пролетарии всех стран соединяйтесь», там мосинка, рядом ножичек и пуговка с звездочкой. Куст, у которого подняли перочинный ножичек и пуговку, почему-то интриговал вновь. Странно, а почему мы в корнях этого кустика не порылись?
И тут Григоричь вспомнил. Как раз под кустом, едва присыпанная, лежала мина. Нашли её на звонок, копнули, подняли - и бросили назад. Он подошел к кусту, разворошил ногой землю, мина лежала на том самом месте, куда её тогда бросили. Мина была с головкой, и поэтому отозвалась тонким писком на металлоискатель, настроенный на цветмет. Он достал мину и отложил её  сторону. Рукой дернул травяной дерн - в земле появились обнаженные осколки, гильзы. Григорьич подцепил руками дерн с другой стороны ямки от мины, и так же, насколько мог, сдернул траву. Увидев кусок цветного метала, он взял его в руки - скорее откинуть в сторону, чем рассмотреть. Здесь их полным полнёхонько. Но, взяв в руку, даже не глядя, каким то чутьём почуял, что в руке на просто осколок. Это было что-то округлой формуы. Развернув на ладони и протерев большим пальцем этот предмет, поисковик понял, что у него в руках.
– Вот те на, - и от неожиданности он сел прямо на землю. На ладони лежал тот самый орден, который так долго искали. Это был именно он. Во-первых, он был без закрутки, а во-вторых, совсем рядом от раскопа.
- Как же это мы тебя тогда проморгали. Вот ведь, зараза, - он пнул лежащую рядом мину. Столько лет прошло, а ты, стерва, всё гадишь.
Именно мина прикрыла собой орден и  не позволила металлоискателю  помочь поисковикам. Солдат был поднят и захоронен на мемориале. Захоронен как Неизвестный, безымянный. А теперь выходит- имя есть,  только на родную землю ему уже не попасть. Найдись ты тогда, - и всё могло быть по-иному. Все же к родным мог вернуться.
      Григорьич был горд и счастлив. Находка того стоила. Номер был хорошо читаемым и на Удивление четырехзначным. Означало  это, что его владелец получил его еще в гражданскую, и это значительно сокращало время поиска, как самого солдата, так и его родственников, если таковые есть.
     Орден приходили посмотреть и покрутить в руках поисковики всех ближних отрядов. Держа в ладони, каждый покачивал его, как бы взвешивая, качал головой и поздравлял с долгожданной находкой. А Григорич со свойственным ему юмором обращал внимание на номер, и, тыкая указательным пальцем, медленно выговаривал:
- Это не номер. Это вес. Причем, в килограммах. - Столько землицы перелопачено при его подъеме. Все дружно смеялись и, похлопывая по плечу, желали удачи в поиске родственников. Григорьич улыбался и заверял, что это дело с сегодняшними возможностями Интернета, - дело плёвое.
      Поиски оказались не таким и «плёвыми», как показалось на первый взгляд. Запрос по награде сразу определил его владельца. Фамилия, имя, отчество солдата стали известны сразу после вахты. А вот поиск
родственников затянулся на долгие два года. Поисковики четырёх областей, с которыми связывался Григорьич, приложили силы и потратили уйму времени, прежде чем одним из вечеров Григорьичу сообщили телефонный номер внука того солдата.
     Весь вечер и половину дня Григорьич готовился к разговору. Наконец позвонил, сдерживая эмоции: «Мы нашли и захоронили вашего деда, погибшего в 1942 году под Новгородом в местечке Мясной Бор».
На другом конце: «И что?»
По началу Григорич подумал, что его не поняли. – Мы поисковики, - начал он снова, стараясь говорить не торопясь, мы нашли и похоронили вашего деда, при нем был орден, он у меня. И, если вы приедете весной на захоронение, я с удовольствием вам его передам.
Ответ человека, находящегося на другой стороне связи, мог бы обескуражить любого, а поисковика, приложившего столько сил, - и не описать.
– И что мне за это будет?- Григорьич на некоторое время потерял дар речи, но взяв себя в руки повторил:
- Если вы приедете на военное захоронение, я вам отдам награду вашего деда. Отдам как наследнику. – А мне то он зачем? – И в телефонной трубке раздались гудки, извещающие о конце связи.
– Добрэ погутарили; сказал сам себе Григорьич на украинский лад и пошел курить.
  На весеннем захоронение Григорьич крутил головой, как филин, выглядывая, не приехал ли внук того солдата. Говорить-то одно, а сделать совсем иное. Он даже несколько раз подходил к гуляющим по территории мемориала мужчинам с вопросом: не из Москвы ли они, но так никого и не дождался. После недолгих раздумий орден был передан в музей. Кто то советовал продать, этот раритет имеет достойную цену, но поисковик подводя черту сказал, что искал его совсем не для этого. Сегодня орден находится в Новгородском музее воинской славы. Так поступил поисковик из Набережных Челнов. Это его решение. На вопрос о родственниках он ответил, что родственников у этого защитника Родины НЕТ. Здесь солдат погиб и здесь чтят и помнят его, Солдата который не пожалел своей жизни за светлое будущее своих потомков.

13

НЕРАЗЛУЧНИКИ

http://s8.uploads.ru/t/17INu.jpg http://s3.uploads.ru/t/YEaGc.jpg

     Тамара схватила обеими руками долгожданное письмо, и, прижав его обеими руками к груди, не говоря ни слова, побежала подальше от медсанбата, в лес, туда, где никого – никого нет. Присев на поваленную сосну, она только теперь стала рассматривать милый сердцу треугольник, на котором таким знакомым почерком было аккуратно выведено её имя, фамилия и номер части.
     – Значит моё письмо дома, и домашние ему отписали адрес. Дошло. Нет — главное, он жив. Жив - это самое главное. - Тамара поднесла письмо к лицу и сделала глубокий вздох, пытаясь уловить запах любимого человека. Он держал его в руках, он писал эти буковки, он думал о ней. И она судорожно начала целовать каждое слово, каждую буковку, будто, это было не письмо, а он сам.
     – Милый, милый, милый мой, – шептала она, глядя на письмо, как бы оттягивая неимоверное желание его чтения. Наконец ей удалось успокоиться, и она очень бережно начала его разворачивать. Тамара знала, как плохо, как отвратительно плохо работает в войну почта. Как трудно этой, такой нужной для каждого, службе в бардаке военной жизни, в неразберихе,  в этом хаосе. Как утомительно долго идут эти весточки счастья и надежды, и какое количество их вообще не доходит до адресата.  И то, что она держит в руках этот треугольник, иначе как  чудом и не назовёшь. Она сегодня самая счастливая. С какой завистью, какими глазами смотрели на неё подруги. Дождалась. Почтовый пакет,  по приходу разделился на две части. Одна, маленькая,  была отдана в руки тем, кто дожил, дождался,  и другая большая «в спецотдел», так как передавать уже было некому. Сам факт, что почта была доставлена в находящуюся в окружении врагом армию, было подвигом. Каждый пятый
самолет не возвращался. Немцы уничтожали  всё и всех  на земле и в воздухе.   
     Прочитав первую часть письма, Тамара остановилась и даже потрясла
головой, силясь  осознать прочитанное. Уже не торопясь начала заново перечитывать, вдумываясь в содержимое.
     – Не может быть, - невольно вырвалась, фраза. - из письма следовало, что Филипп находился рядом, как и она, в окружении, но только при армейском госпитале, туда действительно отозвали всех врачей.     В голове тут же всплыло её  посещение этого, в трёх километрах от них госпиталя, куда её посылали за медикаментами и, что она  там разговаривала с раненными и врачами. И он был там.
     – Боже мой. Если бы я знала, что ты там. Я бы… Да я давно бы… - Тамара перевернула письмо и впилась глазами в оттиск печати полевой почты, еще и еще раз ища подтверждения написанному.  Всё так и есть. Надо же. Выходит, письмо вышло из окружения, и что бы попасть к ней, снова прибыло сюда. Хотя это я не знала адреса, а он? Он же должен видеть куда пишет? Хотя как по другому? Не
генерал же он.   – Уму непостижимо.  Тамара дочитала письмо, заканчивающееся строкой «Целую тебя, моя любимая!»
     - И я тебя тоже, много, много, много, - и она принялась снова целовать драгоценную бумажку.
*********
     Сознание, словно издеваясь над безысходностью судьбы, непонятно для чего вернуло её в ужас реальности происходящего. Она лежала на спине, уже светало, через полосы дыма проглядывались кусочки неба, где-то что-то взрывалось, неподалеку стреляли, кричали, а тело медленно погружалось в болотную грязь. Странно, но она не чувствовала собственного тела, не чувствовала холода воды. Не было ни боли, ни страха. Вообще ничего не было, тело не слушалось, но она и
не хотела ему давать никакой команды. В сознании было только одно: убило – не дошла – не вышла. Она помнила всё - как было сообщение о пробитом  из окружения коридоре, как их наспех построили и с ходячими раненными приказали идти по настильной дороге в сторону армейского госпиталя, а затем через пробитый коридор к Мясному Бору.
     - Счастливчики, – тогда сказали ей подружки. - Письмо получила и сразу к своему, теперь точно увидитесь, и вместе из окружения выйдите, госпиталя первыми выводят. Уже было темно когда она, попав в армейский госпиталь, разыскала его. Всего одно объятие, один поцелуй, всё остальное на потом, он тоже в колонне вывода. Там в тылу будет только счастье, и это самое счастье, разделяли какие-то четыре пять километров пути. Осталось совсем чуть-чуть. Она идет в голове колоны, а он как врач, в замыкающей её части. Но это было уже вроде как не важно, главное, что рядом и скоро будут совсем вместе.  Помнила Тамара, и как начался миномётный обстрел, как завыла дальняя артиллерия, грохот, разрывы, стоны, мольба о помощи умирающих, тонущих в болоте,  и взрывы, взрывы, взрывы. Как неведомая сила
     в одно мгновение, словно мощный разряд электрического тока, прошила всё тело, и как  её, да и всё, что было рядом, понесло по болотной грязи. И вдруг снова всё ушло, и появился Филипп, вытирающий ей всей своей большой ладонью слёзы, ещё тогда – когда провожала его на фронт.
     – Не надо плакать. Скоро увидимся, - изображая строгость, сказал он. И она, как и тогда, повторила:
     - Хорошо, хорошо не буду. Ты только береги себя.   
     И через мгновение добавила:
     - Прости родненький, не смогла я, не получилось. И снова всё закружилось, и она видела глаза подруг санитарок, которые с завистью глядели на неё, счастливую в день встречи с  любимым и кк она сильно хотела, чтоб все - все видели её с ним. Появился отрывок из сна в котором он сильно - сильно прижимал её к себе и говорил: - теперь мы не расстанемся никогда, и они почему-то в том сне летели, прижавшись друг к другу, подымаясь все выше и выше.
*********
     Как бы пробудившись то ли от сна, то ли забытья, Тамара открыла глаза. Был светлый день, пахло багульником, и стояла удивительная тишина, которую нарушал только шелест крон сосен от небольшого ветра.
     – Где это я? И чего я тут разлеглась? - Первое что пришло на ум. - Она приподнялась и только сейчас увидела в пяти метрах копающихся среди корней сосны трёх мужчин.
     - Давай Женёк, закатывай мох и дерн дальше, туда идёт, - донеслись слова одного.
     - Не торопись, сам вижу, корневища тут, рубить придется, - ответил другой.
     - Сейчас топорик принесу, -отозвался третий и направился в сторону к другой сосне, у которой стояли странные цветные мешки с ручками и еще какие-то вещи.
     Тамара тихонечко встала, и, стараясь не привлекать к себе внимания, тихонько перебралась за растущее неподалеку дерево. Странные они какие-то, - подумалось ей. - Форма непонятная, вся в пятнах, зачем-то, сапожища выше некуда, но без оружия вроде. Не винтовок, не автоматов
не видно, и разговаривают по-нашему. Как это они меня не заметили, а если видели, почему тогда не тронули, не разбудили.
     - Именно они как раз тебя и увидели, и тронули, и разбудили, как ты выразилась. Выбирай сама, как тебе больше нравится, - неожиданно услышала Тамара мягкий, но уверенный голос. Она обернулась и увидела в метрах пятнадцати от себя сидящего на пне спиленной сосны, человека, одетого в белые одежды. Это ещё что за чудо? - подумала Тамара. - Но не успев задать самой себе этот вопрос, услыхала ответ.
     - Ты не удивляйся, сейчас тебе многое невероятным покажется, и я не чудо, я Ангел.
     - Кто? - разразилась вопросом Тамара. - Она прижалась уже спиной к сосне, так как происходящее не вписывалось в сознание. Этот не то человек, не то ещё кто-то, называющий себя каким-то ангелом,
разговаривал с ней на солидном расстоянии да ко всему еще и рта не раскрывал, но слышала она его ясно и отчетливо, будто он говорил ей прямо в уши.
     – Да ты не пугайся. Я все твои мысли слышу, а ты, стало быть, мои, и прятаться от этих ребят не стоит, они все равно нас не видят. Не видят и не слышат, - закончил Ангел.
     - Не может такого быть, - подумала Тамара и тут
же услыхала ответ на свою мысль, - теперь, стало быть, может. - Тамара с некой опаской немного отошла от сосны, - посмотрев сначала на мужиков, копающихся в земле, потом на этого Ангела
     – А где это я?
     - Да всё там же пока.
     - Там же  - это где?
     - Там же, где тебя и убило в 42-м.
     - Меня убило? Но я же вот. Тут я.
     - Это для меня, для тебя ты тут. А для них ты там. - И он показал пальцем в небо. - Вон сама смотри, они твои останки нашли и достают.
     - Чего достают?
     - К чему глупые вопросы. Сама всё видишь.
     - Меня если и убило, то у дороги настильной через болото, там техники тьма разбитой, да и леса никакого нет,  - стала возражать Тамара.
     - Это верно. Тогда техники было много, и леса не было. Только с той поры, красавица, 70 лет прошло. Железо прибрали, леса повырастали. Да и болото давно не то, что было.
     - 70 лет? А я что ж…?
     - Да ни что…, ты всё это время здесь и была. А вот они тебя нашли и подымут. Потом на мемориал отнесут, там обряд отпевания состоится, а уж потом я тебя и провожу куда следует. Тамара села у сосны в полном оцепенении от того, что с ней происходит. - Может это шутка какая, или я сплю?
     - Делать больше нечего, как с тобой шутки шутить. Да и не спишь ты вовсе. Меня за тобой приглядеть послали. Не крещенная ты и ангела своего у тебя, значит, не было, вот я пока за тобой и пригляжу, поясню ежели что не понятно, - неторопливо пояснил голос Ангела.
     - Так если я не крещенная, тогда что…?
     - Конечно, не крещенная. Ты ведь комсомолка у нас, в Бога не веруешь, атеистка, одним словом. Но Господь наш милостив и прощение всем душам заблудшим дарует, особливо тем, кои за Отечество живота не жалеют. Ты за это не переживай. Вот только обряд нужно совершить, это как пропуск, что ли, для тебя.
     Тамара вышла из-за сосны и приблизилась к копающимся в торфяной массе мужчинам. Она присела рядом, даже рукой помахала перед лицом одного, но ангел был прав, никто на её присутствие не реагировал. Они и вправду её не видят и не слышат. Странно, - подумалось ей.
     – Ничего странного, -  раздался голос, - для них тебя давно нет.
     – А это я… тут… ? - и она рукой показала на раскоп.
     - А ты в сторонку глянь, вон на клеенке. Узнаёшь?
     Тамара посмотрела в сторону и увидела рядом с раскопом на развернутой клеенке  вещи.
     - Мои, с удивлением произнесла она. – Медальон. Расчёска - я её из дома еще взяла, ложечка чайная-тоже память о доме, а часы карманные, их Филипп мне дал, чтоб вовремя встретиться, как из окружения выйдем.
     - Конечно твои, не мои же. Вот и хорошо, что понимаешь.
     - А Филипп он…? Он вышел тогда?
     - Из вашей колонны никто не вышел. Сама помнить должна, что тут творилось. Все вы тут, за десять минут, разом можно сказать.
     - И он тут. И он, как и я? И Тамара начала нервно озираться по сторонам, ища еще кого-то.
     - Вот только давай спокойно, без истерик этих женских. Всякое с вами бывает. Не положено мне вроде как за это говорить тебе, но и запрета тоже вроде нет, поэтому скажу, так и мне спокойней будет. Он тебя уже девятнадцать  лет дожидается. Да в том, что тебя сегодня нашли – его благодари. Он давно тебя отыскал. И ребят этих поисковиков уже не один десяток сюда приводил, да только те всё мимо проходили. А эти, точнее, вон тот молодой, Женей его звать, чего уж твой Филипп сделал, не знаю, но он как сюда пришел, так под корень к тебе и полез.
     - Как девятнадцать лет дожидается?
     - Так и дожидается. Ты вот к чему в последней с ним встрече заявила, что тебе девятнадцать и что ты готова еще столько же ждать, лишь бы встретиться снова? Что он ответил? – тоже готов. Вот и дожидается.
     - А сам, сам он где?
     - Я уже говорил тебе. Вот отпоют вас, тогда и увидитесь.
     - ВАС? Вас это сколько?
     - Вас этой весной 325 будет. А за родных вопросами не терзай, всему свое время, узнаешь. Родителей уже давно похоронили, а вот сестры твои младшие приедут, увидишь их. Только имей в виду - это тебе 19 лет, а они восьмой десяток уже живут, но приедут. Ну вот пожалуй и всё, подымайся да пойдём, вас  много нынче собирается, через два дня захоронение, а у меня дел ещё невпроворот.
     Тамара понимающе закачала головой, посмотрела еще раз на ребят, выворачивающих старый корень из болотистого грунта, на лесные заросли, выросшие на когда-то чистом болотном  месте, на уходящего и зовущего за собой Ангела. В голове путались мысли, картинки воспоминаний налагались одна на другую, но страха не было – наоборот, надежда на встречу с любимым все больше и больше овладевала сознанием. Тамара представила улыбающегося Филиппа, улыбнулась сама и, прибавив в ходе, стала догонять удаляющегося Ангела.
     Ангел остановился в ожидании Тамары и обернувшись к ней:
     - Птахи есть малые, их люди Неразлучниками назвали. Неразлучники потому, что не могут они жить дуг без друга. Помирают, ежели поврозь. Как встретятся так вместе до самого конца своего.  Видать Господь ваши души на тот же манер сотворил, и впрямь неразлучники, - они расплылись в добродушной улыбке, и тихо, не касаясь травы, пошли в сторону заходящего солнца.
*********
     Весеннее захоронение 2012 года проходило, в отличие от дождливого предыдущего, под светлыми лучами весеннего солнца.  Запах елея, выходящий из батюшкиного кадила, с полупрозрачной дымкой заполнил всё пространство мемориала Мясного Бора, извещая каждого, что идет отпевание солдат, отдавших свои жизни на защиту Отечества.
     - Отче наше, ты живешь на небесах, да святится имя твоё, да пребудет воля твоя, как на небе, так и на земле……  - Батюшка ходил,  помахивая кадилом, и читая молитву не переставал крестить стоящие ровными рядами гробы на одном из которых можно было прочесть - Быстрова Тамара Андреевна. Батюшка достал лист бумаги, на котором были записаны восстановленные имена, отпеваемых им солдат, нежно и как-то ласково – на распев стал их зачитывать. 12 восстановленных имён. 12 из 325 лежащих в гробах  на мемориале Мясного Бора.
     Живущим не дано видеть души погибших. Поэтому только Ангелы, исполняющие Божий промысел, да стоящие у своих гробов солдаты, не скрывая улыбок, видели, как после произнесенного Батюшкой имени «Тамара», молодая девушка, вырвавшись из общего солдатского строя, бросилась со всех ног к увиденному  любимому, который ждал её все эти годы. Как они обнялись, и, прижавшись  друг к другу, что было сил, как бы кружась в танце счастья, подымались все выше и выше в синеву весеннего неба. И с этой высоты доносились едва различимые слова:Мы теперь никогда-никогда не расстанемся. И уже за ними, уходил в небесную высь, очередной строй солдат.  Строй защитников Отечества, дождавшихся своего часа покаяния и должного, долгожданного признания.
*********
     PS:  В 1993 году Поисковым отрядом «Память» из Северодвинска был поднят военный фельдшер Калашников Филипп Егорович. А через 19 лет в 2012 году в 50 метрах от места поднятия Калашникова Ф.Е. была поднята его невеста, медсестра  Быстрова Тамара Андреевна. Об этом стало известно от родственников, которые знали об их намерениях пожениться по окончанию войны.
    На захоронении 2012 года  присутствовали родственники Тамары - младшие сестры и племянница. Силами поисковиков и родственников с обеих сторон на мемориале установлены памятные надписи, а на месте гибели, на памятнике в виде штыка мосинки - таблички с фото.

СПАСИБО ВСЕМ КОЛЛЕГАМ ПОИСКОВИКАМ ЗА ИХ ТРУД.

Источник: http://ok.ru/profile/567733361241/statu … 4205250905

14

За что погиб Неизвестный солдат

     Как-то я вскользь упоминал о встрече с немецким журналистом во время поисковой экспедиции, но в свете последних событий в мире я хочу описать этот момент подробнее. Может, он позволит задуматься и нам, и им, там, за границей, что такое для нас наша земля и что такое война.
     Это было в июле в районе Зайцевой Горы, мы проводили там экспедицию «Западный Фронт» - поднимали из болот Неизвестных солдат. В один из дней из Москвы приехала большая группа журналистов. У нас их перегрузили в армейский «Урал» и повезли к месту работ в рощу Сердце. Пятнадцать километров в сердце болот и дебрей, где даже водители-инструкторы и армейская техника работает на грани, где бывают только егеря и редкие, ну самые настоящие, охотники. Среди журналистов был парень из Германии, сейчас я не помню, какую газету или радиостанцию он представлял. Немецкие репортеры приезжали неоднократно: они тему наших работ освещают достаточно часто и подробно, в основном, пытаясь понять суть волонтерства и ответить на вопрос, зачем мы это делаем и что нами движет. По-моему, пока не поняли, к сожалению.
     После часа езды «Урал» остановился в тупике, уткнувшись в непроходимое болото. Журналисты разбежались по местам работ, где ребята проводили поиск и подъем останков наших солдат. Я пытался следить, чтобы гости не потерялись, и увидел одиноко стоящего на краю болота немца. Он как-то удивленно осматривал лесные дебри и болото. Я поинтересовался, что его удивило и почему он не пошел со всеми. Немец спросил, где находились позиции вермахта, я объяснил, указав на край болота, рассказал, как была построена оборона, показал одиночный окоп боевого охранения, где пару дней назад мы наши останки немецкого пулеметчика. Немец-журналист некоторое время бродил по полузасыпанной немецкой траншее, а потом удивленно спросил: «А за что они здесь воевали? За это болото? За эти дебри? Кому они нужны, чтобы умирать за них?»
     Я сначала хотел рассказать, что это сейчас здесь болото, что раньше здесь были огромные богатые деревни, где жили люди, рожали детей, что все эти сейчас заросшие поля до войны давали хлеб и кормили тех людей, что потом пришла война, пришли немцы, и люди погибли или ушли и больше не вернулись - некому было возвращаться…. Но побоялся сорваться, нагрубить, ведь после этого вопроса я явно почувствовал, что передо мной человек из другого мира, совсем другого, инопланетянин. Наверное, хороший человек, но ДРУГОЙ: с иными ценностями и иным мышлением, другими идеалами и, может быть, даже другими чувствами.
     Мне не объяснить ему все то, что чувствую я к этой земле. Всю ту боль, которую чувствую я, натыкаясь в диком лесу на разрушенную церковь или фундамент каменного дома, где людей не бывало 70 лет, а до прихода немцев люди жили веками… Как я объясню ему, выросшему на асфальте Берлина или Гамбурга, ребенку прогресса, что такое для меня эта земля? Я просто сказал: «Наши солдаты воевали здесь, за это болото, потому что оно наше! Как и все здесь вокруг! Как вся эта земля НАША! А вот за что воевали здесь немцы? Воевали и гибли, до сих пор удобряя нашу землю своими телами, - я не знаю. Стоило ли оно того? Спросите у них».
     Он замолчал, и мы пошли к машине, не говоря ни слова. Дорога назад не обошлась без приключений: «Урал» сел, и журналисты вместе с поисковиками, подбадривая друг друга, выталкивали его из разбитой, заболоченной колеи. Приехали в лагерь, за заботами об обеде для прессы я потерял немца из виду и, было уже забыл про него, но вдруг он тихо подошел, протянул руку, чтобы попрощаться, поблагодарил за прием, а потом сказал: «Я понял, это ВАШЕ болото!»
     Сел в машину и уехал. Я не знаю, правда ли он понял, что я хотел сказать, но я очень надеюсь на это. И хочу, чтобы поняли все: и наши, и их…
     На каком-то ресурсе я прочитал заметку якобы офицера Пентагона, как было заявлено в статье, потомка советских эмигрантов, о том, как, по его меркам, США и НАТО за двадцать дней оккупируют Россию и установят у нас демократию. Я не знаю, может, это фейк, может, какой-то самоуверенный американец действительно так считает. Я точно могу сказать одно: он не русский, он не россиянин, он никогда не жил среди нашего многонационального, но единого в душе народа! И я хочу предупредить всех – всех тех, кто, может быть, до сих пор пытается понять нашу душу. Россию, может быть, можно уничтожить, но нельзя покорить. ЭТО НАШЕ БОЛОТО! Мы никогда, слышите, никогда не позволим, чтобы нами управляли чужие, чтобы над нашими домами реяли не наши флаги, чтобы нам навязывали чужую волю. Чем нас больше гнуть, тем больше мы начинаем ценить и любить НАШЕ именно потому, что оно НАШЕ. И живем мы в нем так, как нравится НАМ!!! Мы никогда никому не простим попыток уничтожить или разорить нашу землю, мы придем и уничтожим ваш электронный рай за нее, а потом, когда остынут стволы, будем кормить ваших женщин и детей, вспоминая о своих, как было уже не единожды в истории…
     Оставьте нам НАШЕ, оно вам ни к чему, вы даже не знаете, что с ним делать… Не пытайтесь превратить НАШЕ в свой электронно-демократический рай: оно не поддастся, и вы погибнете на нашей земле, мы будем биться за нее до последнего вашего солдата, и слава и дух наших предков, павших за нее, будут помогать нам, а вам помогать некому, потому что ваши уже лежат в ней, в нашей земле. Дайте нам спокойно жить, и мы будем вам лучшими друзьями, ведь мы не умеем предавать друзей, предают всегда нас, но мы прощаем. Раз за разом. А если вы докажете нам свою верность, мы готовы умереть за верного друга. Не разрушайте хрупкий мир ради того, что вам не нужно и не понятно. Мы исторически уже заплатили за свою землю столько, что никогда ее никому не отдадим… Подумайте, куда и на что вас толкают и зачем вам НАШЕ!
Сергей Мачинский

15

Тревожный нарастающий гул, надсадно переходящий в металлический вой, заставил лес затаится . Над верхушками вековых сосен, заваливаясь на одну сторону и чадя одним двигателем, появился самолёт. Небо, замаранное тёмной копотью дыма, ещё держало его. Зелёный, с красными звёздами на крыльях и фюзеляже, он не летел – полз по родному небу. Разбитое снарядами остекление кабины, штурман – молодой парень, уткнувшись в дырявый, забрызганный кровью борт машины стеклянными глазами смотрел в пробоину борта, будто до сих пор вычисляя расстояние до цели. Стрелок-радист, повиснув на привязных ремнях безвольной куклой, рукой в летной краге, гоняя по полу своей кабины стрелянные гильзы от ШКАСа вперемешку с кровью и осколками разбитого остекления кабины, уже не видел синего неба над головой, выполнив свой долг до конца. И только пилот, стиснув до боли в скулах челюсти, побелевший от напряжения, тянул на себя штурвал, пытаясь выровнять умирающую машину. Слева умершей стрелкой застыли лопасти неработающего двигателя, серебряными каплями, как дождь брызжет на зелёную траву, снизу плавящийся алюминий капота.
Дружба. Урок от экипажа Пе-2 из августа 1941-го
http://histrf.ru/biblioteka/book/druzhb … a-1941-gho

16

Павшие. Пропавшие

http://kubplazdarm.tuapse.ru/bratskie-m … vshie.html

17

ПОИСКОВОЕ СЧАСТЬЕ

     Что вообще это такое? Лично мы, пришли в поиск, в зрелом возрасте, и первая моя оценка поисковиков, как людей – это сборище чудаков. Поразила некая чрезмерность открытости и откровенность, способность людей  признавать собственные ошибки и огромная терпимость к находящимся рядом. Мы не знали абсолютно никого, но нас приняли, пригласили к столу и по русской традиции налили, как закадычным друзьям, как своим «в доску», предложив всё, чем располагали. Меня не спрашивали, ни за прошлое, не за настоящее, было достаточно того, что я здесь, среди их.
     Встречать расспросами в этой среде вообще не принято, по большей части это ложится на плечи того кто тебя привел сюда. Поэтому рассказ, почему ты тут и зачем, это вроде остаётся за самим новичком, расскажет, выслушают, нет – так нет, прежние заслуги это вроде как приложение к каждому не имеющее отношение к настоящему. Это там дома ты безработный, учитель, повар, токарь, директор, сотрудник полиции, судья, а здесь ты какой есть, равный среди равных и всё. Здесь все заняты одним делом и регалии не в счет. Даже возраст имеет, посредственное, второстепенное значение.
     На захоронении, бывалые надев парадные (чистые) костюмы, иногда с наградами в несколько рядов, с добродушной улыбкой и искренней благодарностью за проделанный труд поздравят любого у кого есть результат, но никто и никогда не скажет и слова даже по самой безрезультативной вахте.
     Дверь поискового братства распахнута настежь, заходи любой, оставайся, если есть желание. Никто тебя туда на аркане, не тянет, и от туда палкой не гонит. Если это не твоё, или как говорят поисковики, не созрел, сам уйдёшь. Тут масок нет, кто чего стоит, и кто есть кто видно сразу. Спросят, при встрече, за того кого нет, с грустью покачают головой, пожалеют, что не сбылись желания человека вырваться, в этот раз, из оков бытности, вот, пожалуй, и всё на этом. Здесь те, кто не представляет себя без этого – не легкого поискового счастья.
     Для меня эта распахнутая дверь, в счастливый мир поиска, однажды впустив, захлопнулась за спиной после второй вахты, захлопнувшись автоматически, не спрашивая заперлась на пяток замков, десяток крючочков, дюжину засовов и была приперта с обратной стороны железобетонным блоком не менее шестисотого. Проникнув вовнутрь меня, этот вирус овладел сознанием, ощущениями и мышлением. Пути назад уже нет. По сей день, голову ни разу не посетила мысль о возможности пропуска вахты, наоборот, только дай команду, ей Богу сорвусь без раздумий. Для отказа, должно произойти, что-то особое и не ординарное. Я не знаю названия этой «болезни», но она точно заразна, и похоже не излечима. И смею утверждать, ей нет аналогов, нет ничего похожего.
     Как-то в разговоре с братом, он гитарист – бард, посещающий различные слеты и конкурсы, им был озвучен притягивающий людей фактор общности интересов, встречи с друзьями, посиделки у костра и
хорошее проведение времени в дружной компании. Предположу, мои слова, что это нечто-то иное, для него были не убедительны. Схожесть есть, дружба, костер, общение, но я не встречал ни одной пары гитаристов уезжающих за сотню километров, что бы просто попеть у костра и уж тем более залезающих в непроходимые дебри с незаурядным упорством. А вот поисковики ездят. Конечно когда народу больше, оно лучше – вероятность результата выше, но когда есть возможность съездить вдвоем – уже едут. А когда тоска по этому счастью, придавит душу, до нестерпимой боли, поисковик едет один. Это сравни какому-то не ведомому человечеству допингу души, без которого всё в округе меркнет и тускнеет. А уж сколько раз поисковик мысленно пребывает в местах поиска, анализирует, сопоставляет, примеряет, планирует, знает только он сам. Кроме как – больной, и сказать не чего.
     Уже давно замечено, что после вахты поисковик совершенно иной. Он добр, терпелив,спокоен – и совершенно иной  перед вахтой, как говорят близкие «в себя уходит».
     Уже не вспомню когда и как эти небритые, и чаще, без присмотра домашних, не мытые «рожи» друзей поисковиков, стали близкими и родными. Даже их чудачества, а они у каждого в достатке, и те стали
какими-то неотъемлемыми. Я бы сказал, что без выходок некоторых, нам было бы скучно и не столь комфортно. Иногда достаточно простого взгляда и мы уже поняли друг друга, а когда кого-то нет – его реально не хватает. Не хватает его шуток, выходок, оценок. Об этом хорошо пишет Саша Савельев, читайте его рассказы, они приоткрывают ещё одну сторону человеческого общения и взаимоотношений поискового быта.
     Что движет нами?
     Вот уж вопрос вопросов, на который однозначного ответа просто нет. Безусловно - это найти и поднять солдат войны. Но это цель, а не то, что движет. А вот, что движет, толкает, направляет, притягивает – это уже из разряда необъяснимого. Есть мнение, что нас зовут солдаты той войны. Что, прикоснувшись к этой теме, к их останкам, мы подали им надежду на свершение несбывшееся мечты при жизни, возвращения домой. Наверно оно так и есть, нет иного объяснения огромному количеству случаев с поисковиками.
     Пытливый человеческий разум требует объяснений, доказательств. Их вроде как нет, но в тоже, самое, время, хоть отбавляй. Здесь в большинстве те, кто столкнулся с необъяснимым, ощутил, как говорится, на собственной шкуре.
     Заплывшая, не большая воронка, из которой за четыре дня мы, я и Света, подняли трех бойцов красной армии. За эти дни мы как нам казалось, обошли и прощупали каждый дюйм у этой воронки – больше ничего. И вот по окончании вахты, уже дома, эта самая воронка не выходит из головы. Как песня, застрявшая в мозгах и не дающая покоя, эта воронка каким-то необъяснимым образом многократно возвращала нас туда. Четверо суток, следующий вахты, это всё на что нас хватило от желания оказаться возле её. Пришли скорее навестить, помянуть поднятых безымянных солдат, так как были уверены в выполненной работе. Но вот что подтолкнуло уже собравшись уходить подойти к тому месту и беспричинно копнуть где проходил с щупом не один и не два раза, не поддается объяснению. Двое суток работы у той же воронки и результат ещё два бойца. Как такое возможно для самих полное недоумение, ну ведь не было ничего тут, а оказалось есть. И уже после вахты воронка снова начинает являться во снах и бередить сознание.
     Посещение этой воронки, уже третей раз, мы не откладывали не на день. В первый же день были там, и не прошло часа как в четырех метрах от вывернутой нами на изнанку воронки находим солдата. Вот и думай, что и кем движет. Вот и ставь крестики на отработанных местах, где ничего не обнаружил, и попробуй теперь скажи что там или тут ничего нет, что сам проверил. И случаев таких не два и не три. Кто-то говорит о воспаленном сознании, о неуёмной фантазии и даже о желании специально придать этой теме некий мистицизм. И это наверно тоже есть, но не из желания приклеить мистику, а из-за событий не поддающихся объяснениям. Фантазии пусть даже воспаленные – это фантазии, а как быть с результатом?
      Последняя ночь вахты, укладываемся спать, и слышим звуки, напоминающие несколько надрывное дыхание. Нас в палатке двое, с ума группами не сходят, за палаткой темень лесная, непроглядная, шутить в округе некому, а звук присутствия третьего отчетлив и постоянен. Жуть до мурашек по телу. Предположений куча, от душ солдатских пришедших в лагерь вместе с принесенными останками поднятых, до нахождения, не поднятого солдата прямо под палаткой. В голове всё время между вахтами невольно прокручивается рассказ Игоря Никитина о ночных толчках по ногам в палатке, которым он не придал значения, лягушка подумалось ему тогда. А коллеги после его ухода на том самом месте расположения его палатки, бойца подымают. Думай что хочешь, а объяснить как?
      В первый же день следующей вахты, совершаем поход к старой стоянке, подрываем бревенчатый накат, врываемся в ковер корней земли – тихо. В метре старый, но еще крепкий пень, лезем под большие корни уже не существующего дерева, и находим останки, три позвонка и коленные чашечки. Ещё полтора часа работ результата не дают, да и начавшейся дождь, заставляет прекратить работы. Последующие дни вахты были насыщены работой в других местах, но тема по сей день не оставляет в покое. Когда будем там, не знаю, но работа явно не закончена, ведь те, найденные останки относятся к легким и могут быть растащены корнями на значительное расстояние. Совесть по сей день терзает сознание по возможно не доделанной работе. Что тянет? Кто зовет?
     Как-то в разговоре о поиске собеседник отметил, что я рассказываю о поисковых вахтах, о поисковиках, о солдатах той войны, как он выразился, с некой благодатью.
     - Ты, с неким удивлением говорил он, рассказываешь о поиске, будь-то, о Бразильском карнавале, как о празднике, как о счастье.
     Ты прав дорогой мой товарищ. Прав потому, что обнаружение, поднятие и восстановление имени солдата - это вершина поискового счастья. Мы верим, что солдат ждал этого, как бы это некоторые скептики не опровергали.
     Разное приходилось выслушивать по определению счастья. Одни говорят - быть богатым, вторые - быть здоровым, третьи - чтобы у тебя было всё и тебе за это ничего не было. Полагаю сколько людей столько и мнений, но мне кажется у счастья совершенно простое определение.
     Если задуматься, то открыть утром глаза и это уже счастье. Быть любимым, любить самому – разве не счастье? Вести ребенка в детский сад, школу, встречать внуков. Я не сколько не шучу, но мыть полы или посуду тоже счастье, просто по тому что это тебе дано. Мы даже не задумываемся над тем, скольким не дано подержать своего ребенка на руках, прижать к себе, поцеловав, сказать простое доброе слово и увидеть понимающую улыбку и блеск счастливых глаз, в ответ. Мы мало ценим то, что есть, и часто понимаем это, только лишившись, опоздав, не сделав. Не понимая, не оцениваем, на что готовы пойти тысячи людей, что бы появилось в их жизни то, что мы считаем нормальным, естественным, привычным.
     Счастье, по-моему, это совершенно просто.
     Счастье – это быть кому-то в этом, порой таком суровом мире, нужным.
     Просто нужным – так просто – быть нужным. Пусть ни кем, не оцененным, пусть не замеченным, пусть не признанным, главное - НУЖНЫМ.
     Вот и поисковое счастье, по своей сути, совершенно просто. В один момент, нет, сказать нужно так, - В один прекрасный момент ты осознаешь, что ты «Им» нужен. Да, именно ИМ, и именно ты, НУЖЕН. Они тебе доверились и ждут тебя. И если у поисковика есть этот тонюсенький, наверно мистический мостик соединяющий тебя и их, то ты счастлив. И тогда всё сразу встает на свои места. Это ответ на все вопросы: Как? Почему? Зачем?
     Найдите мне того кто беспричинно откажется от счастья? Таких нет. Вот и поисковики, они такие же люди, только, счастливые. И у этого нет оценки, ни денежной, ни наградной, ни должностной. Понимание того, что мы ИМ нужны, а они нужны нам – это и есть наше Поисковое СЧАСТЬЕ.
Аргис Аргис. Источник: https://ok.ru/profile/567733361241/stat … 7883692377

18

***

Вы говорите мне: «Зачем искать?»
Давно исчезли те, кто здесь убиты,
Ушли и те, что их могли бы ждать
И все они давным-давно забыты.

Не знаю я, смогу ль вам доказать,
Но думаю, что вы не правы.
Пусть некому уже солдата ждать,
Но он солдат и сын своей державы.

Он за нее на поле боя пал,
Ей жизнь отдал и кровь свою до капли.
Наград и благодарности не ждал
И знал, что жив останется он вряд ли.

Он долг свой выполнил и вправе ждать,
Что Родина солдата не забудет.
Что будет каждого пропавшего искать
И помнить каждого вовеки будет.

Г.И. Гарибян, Саратовский областной союз поисковых отрядов «Искатель», г.Энгельс

19

« – Зачем тревожите солдат?» –
Нас спрашивают люди,
« – Пускай нетронуты лежат,
Земля им пухом будет!

Обручены навеки с ней
Они самой войною
В рубцах запаханных траншей
И там где лес стеною».

Клеймят копанием в костях,
Хулят за мародёрство,
Им в поисковых должностях
Мерещится притворство.

Кому ответить мне и что,
Ведь человек, обычно,
Готов ответ держать за то,
Что делает он лично.

Да, я откапывал солдат,
Не раз тревожил кости,
Но вам ли, скептики, не знать –
Живём мы на погосте.

Ушедших поколений прах
Так наполняет землю,
Что пред костьми наивен страх
И я ему не внемлю.

Покров истерзанной земли
От глаз скрывает память
О тех, что жизнью мир спасли,
Здесь нет нужды лукавить.

За то, что в поисках порой
Излишне любопытен,
Несу ответственность судьбой.
Пред ней никто не скрытен.

Не тлен есть суть земли сырой,
Не ржавое железо.
Блага на смерти мнить людской
Смешно и бесполезно.

Мой клад – клеймо на котелке,
Исписанные ложки,
Бумаги в прелом вещмешке
Да документ в обложке.

Пусть будет воин погребён
Как к тризне опоздавший,
Но «безымянный» будет он,
Не «без вести пропавший».

Мне ценен след судьбы людской,
История и имя.
А в том, насколько я плохой,
Мне разбираться с ними

Михаил Усманов Шухер 32

20

Если б не было войны…

     За окном едва рассветало. Петух простуженно прокричал половину шестого. Мария пошарив рукой по стоявшему рядом с кроватью стулу нашла коробок и зажгла спичку. Желтый огонек осветил циферблат будильника, так и есть пора вставать. За долгие годы у нее уже выработалось особое чувство времени и заводить будильник было уже чем-то лишним, ненужным. Сентябрьское утро было прохладным, освежающим, но ломило затылок, всю ночь снилась какая то ерунда. Напоенная корова дохнув паром бодро оставляя за собой лепешки побежала к воротам, за которыми уже мыча проходили черные, рыжие, пятнистые ее подруги. И их хозяйки повиснув локтями на палисаднике делились последними с прошлого вечера новостями. Тушистая Сидоровна в огромной юбке и красной кофте с залатанными локтями сокрушалась по поводу происшествия:

     - Такий гусь быв! Хотела к Пакрову оставить, не, надо засекать.

     - Что заболев? – ехидно спросила сухонькая старушка.

     - Чим заболев! Стала собаке давать, а гуси с сарая вышли, як хлыснув цепью обеи ноги гусю поломав - зараза лохматая!

     - Жалко, хороший гусак быв. Мария поправив на голове платочек продолжала разговор.

     - А у меня сегодня голова раскалывается. Усю ночь сны якие то снятся. Еле голову от подушки подняла.

     - А что снилось то? Плохое что? – Сидоровна рада была смене разговора.

     - Да я не запомнила толком. Вода текла. Птица летала. Ерунда всякая.

     - Птица это к новостям.

     - А к утру Сашка приснився, так ясно, как будто рядом со мной. Молодой, спрашивал про здоровье про другие новости.

     - Нехороший сон. Покойники к добру не снятся. С собой хоть не звав? – Сидоровна явно проявляла интерес к новой теме.

     - Нет. Про новости спрашивал. Якие новости? У новом костюме, молодый такий, красивый. К чаму што?

     - Не, нехороший сон. Поставив окончательный диагноз бабки стали расходиться по дворам.

     Мария тоже тихонько пошла к крыльцу. Из открытых дверей пахло яблоками. Несколько больших корзин стояло вдоль стены. Но что-то не радовал медовый запах, стало душно. Сев на стул она закрыла глаза и как наяву понеслось прошлое. Как молодой девчонкой перед войной встретила она своего Сашу. Как гуляли они по теплой пыльной дороге между деревнями. В мае 41-го они поженились. Как отговаривала тогда ее мать:

     - Не надо. Не спяши доченька! Будеть ище время! Подождите хоть до осени. Хто ж в мае женится.

     Но не слезы матери ни ругань не могли остановить молодость. Все казалось молодым прекрасным. Впереди была счастливая жизнь. Должна была быть! Беда пришла тихо. Радио не работало в деревне. К вечеру приехал на велосипеде выпивший бригадир и сквозь слезы, градом катившиеся по красному рябому лицу, смог только сказать – война. И потемнело помутилось все. Мужики собирались тесным группами обсуждая новость. Бабы, особенно замужние, со слезами расходились по домам. Через неделю приехала полуторка с военкомом. Был митинг, военнообязанных после прощания провожали всей деревней с песнями с гармонью. Пустеть стала деревня. Еще через две недели уже пешком уходила еще одна группа мужиков. С ней уходил и Саша. Как сейчас сидел он за столом укладывая сидор, хлеб, рубашку. Потом встал взял со стола маленькое зеркальце где с обратной стороны под стеклом была зажата ее фотография и положил в нагрудный карман. Как сейчас она видела его русую голову, голубые глаза. На крыльце он обнял ее:

     - Я вернусь Машенька, любым вернусь. Не плачь. Я правда вернусь. Скоро. Не плачь моя хорошая. Ты только подожди немножко. Я скоро вернусь.

     И ушли плотной колонной за пригорок. Он несколько раз оглядывался, махал ей на прощание рукой. А она все шла и шла вслед пока обессиленная не села на бугорок поросший полынью. А потом пришли немцы. Все было и холод, и голод. Небольшая деревня мало интересовала оккупантов. Они появлялись редко. А когда угнали последних коров и вовсе перестали приезжать. Вся власть была у старосты. У того самого бригадира что привез страшную новость. Служил новым хозяевам как мог. Свиней сдал, курей сдал, коров сдал. Больше сдавать было нечего. Тогда стал сдавать налог самогоном. Благо картошки было много. Так и возил раз в три месяца бочку сивухи в город. Потом пришли наши. Великая была радость. Мария тоже посветлела от надежды. Тяжело ей было. Весной 42-го у нее родилась девочка, но не прожила и месяца, простудилась и умерла. Как же она тогда плакала, как упрекала себя что не уберегла, что она скажет Саше. В октябре 43-го пришло от него первое письмо. Не было другой такой радости как этот листок бумаги. Как будто влили в нее живой воды. Посветлели глаза, распрямились плечи. Писал как воевал, писал что скучает, что любит. Просил не плакать. Очень жалел что не получилось попасть домой. Они наступали в ста километрах, но так и не удалось. Писал что вернется. Она отвечала ему всем что скопилось за эти годы, и горем и радостью поливая листок слезами. Письма приходили не часто. Но это было такой радость с которой сравнить было нечего. После нового 44-го года почтарька принесла очередное письмо. Но вместо сашиного красивого почерка там был напечатанный на машинке бланк. Там писали что Ваш муж Александр Иванович пропал без вести в декабре 43-год. Как это, куда пропал, что это. Поговорив с соседками она тогда немного успокоилась.

     - Это ж не похоронка. Может в госпитале. Может…

     Нет о плохом даже думать не хотелось. Она ждала. Всем сердце, всей душой ждала. Но проходили месяцы, а известий не было. Ничего. Как будто разверзлась великая пустота и укрыла все от нее. Вот и Победа уже. Стали возвращаться мужики с фронта. А его все не было. Ни весточки –ничего. Потом проходили годы, ожидание стало чем-то обыденным. С утра до вечера отвлекало хозяйство. Каждый день в обед она ждала почтальона, но та только грустно качала головой.

     Резко залаяла собака. Мария очнулась. От нахлынувших воспоминаний по щекам текли слезы. Стало немного легче. Отдышавшись она встала и пошла в дом. Так за делами незаметно наступил вечер. В десятом часу подоив корову Мария, процедила молоко. Разлила по банкам и завязала горловины марлей от мух. В сумерках уже укладывалась спать. Посмотрев на будильник она поставила его на стул повернулась на бок и закрыла глаза. Сон пришел не сразу. Все было темно. Тянуло сердце. Потом во сне снова видела Сашу. Он говорил ей что вернется, что скоро. Он смотрел на нее и улыбался. Потом снова стало темно, не хватало воздуха. А потом она снова увидела его глаза – голубые, голубые.

     Марию похоронили на сельском кладбище рядом с родственниками. Через неделю соседки сидя на лавочке обсуждали судьбу Марии:

     - Вот и сон. Я ж говорила что покойники снятся не к добру. Ох Машка Машка всю жизнь прождала, тока там и встретютца. – Сидоровна уголком платка стала вытирать глаза. Бабы тоже стали прихлюпывать. Тут из-за поворота появилась телега почтарьки. Бабы с радостью стали здороваться. Разбирая у нее из рук газеты весело интересовались что нового в сельсовете, что есть в магазине. Почтальонша отвечала, передавала приветы от подруг, но вдруг встрепенулась:

     - Бабы да тут Машке письмо пришло.

     - Как письмо. От каго?

     - Да не знаю.

     - Эх не знають наверно, что памерла йна!

     - Так кому письмо то отдать. У ее ж никого нема.

     - Давай открыим почитаем. Можа что ясно станет.

     Почтальонша надорвала конверт. Вытащив листок бумаги стала читать:

     - Уважаемая Мария Егоровна. Недавно во время проведения поисковых работ были найдены останки солдата. Среди личных вещей было небольшое зеркальце. Когда разъединили стекла внутри оказалась записка с Вашим адресом и данными солдата. Сообщаем Вам что Ваш муж Александр Иванович погиб в бою у города Могилев в декабре 1943 года. Его останки с почестями похоронены у мемориала освободителям. Примите наши искренние соболезнования. Если Вы сочтете необходимым приехать на могилу мужа, мы окажем Вам всяческое содействие. Командир поискового отряда…

     - Во как !! Удивление не сходило с лиц собравшихся.

     - Что делается. Вот и сон. Вот и новый костюм. Ах ты Господи!

     - Вот и вярнувся Сашка!

     Тут уж слезы хлынули у всех. Наплакавшись соседки пошли на кладбище.

     - Ну принимай Мария Егоровна письмо. Нашевся твой мужик. Вот как!

     Расправив письмо почтальонша положила письмо на свежий холмик могилы. Повздыхав все разошлись по своим делам. Письмо лежало прижавшись к холмику, как вдруг легкий порыв ветра унес его вверх, все выше и выше. Они были вместе навсегда, но уже не здесь.

Андрей Сазоненко, г. Почеп.

21

БОЛЬ

  Вам никогда не приходилось получать переломы, пусть даже пальца? Даже когда вы выздоровеете всю вашу жизнь это место будет напоминать болью об этом несчастье. Война — это тоже болезнь и пусть она закончилась уже так давно, ее последствия не перестают беспокоить многие народы, пережившие ее. Вы только представьте за четыре года с 1941 по 1945, за 1418 дней Советский союз потерял 27 миллионов своих граждан! Больше чем все участники Второй мировой войны вместе взятые. Как же так получилось? За прошедшие после Победы годы было создано столько мифов как за рубежом, так и у нас. Что Красная армия могла воевать только числом, что была плохо вооружена, что в бой ходили только под страхом заградотрядов. После 1991 года на нас вылилось столько «правды» о войне что многие поневоле поверили в это. Но так ли это? На самом деле наша армия ни в стойкости ни вооружении ни в чем не уступала гитлеровской, (у меня просто не поворачивается язык назвать ее только немецкой). Но внезапное нападение дало все-таки свои результаты. Именно в 1941 году Красная армия несла самые тяжелые потери. Кроме этого мы потеряли третью часть европейской территории страны с населением. Подсчитать всех довольно сложно, если вообще возможно. Но в армии это возможно. Так согласно данным архива Министерства обороны безвозвратные потери военнослужащих с 1941 по 1945 год составили 8 668 400 человек – погибших в бою, пропавших без вести, не вернувшихся из плена, умерших в госпиталях и погибших в результате несчастных случаев. Кстати говоря немецкие потери ненамного меньше. А что же остальные? А остальные 18 с лишним миллионов – это мирные жители. Женщины, старики, дети. Те, кому не было места на этой земле, кто должен был исчезнуть освободив ее для «высшей расы». Перейдя границу СССР гитлеровская армия, состоявшая из многих европейских просвещенных народов сразу забыла, что такое культура и просвещение. С немецкой педантичностью очищалась территория. Грабеж, убийства, насилие не только не порицалось, но даже поощрялось командованием. В то время в любой деревне обязательным атрибутом новой власти стала виселица. Нет в начале войны никто не мог предположить, что культурные немцы могут себя так вести! Иногда их встречали цветами. Но отравленные националистической идеологией они превращались здесь в зверей, для которых все что не немецкое должно было исчезнуть. Эта армия пришла убивать – так ее учил их вождь. «И не важно кто перед тобой старик, женщина или ребенок – убивай всех…», это было в памятках у каждого солдата. И они это делали.
    Велика трагедия еврейского народа. Их убивали только за сам факт их существования. Они тоже часть этих 18 миллионов. Но какова же трагедия русского народа. Сколько исчезло сел и деревень в России, в Белоруссии, на Украине потому что в них просто некому стало жить. Нам и сейчас так их не хватает. К сожалению масштаб трагедии настолько велик что не поддается осмыслению нормального рассудка. Вот уж действительно – «гибель одного человека это трагедия, а гибель миллионов – статистика». Постоянно помнить все причиненное зло конечно невозможно, но забыть непростительно. Забыть значит повторить. И уже снова начинает выползать националистическая дрянь для которой только они – превыше всего.
9 мая день Победы. Победы добра над злом. В этот день вспомните тех оставил для нас эту землю, кто дал возможность говорить и думать на том языке что достался нам от предков. Придите к памятникам, павшим, от деревянных пирамидок до гранитных плит. Вспомните всех известных и безымянных. Там за каждой строчкой не статистика – судьба человека. Человека, которого нам так не хватает. И это боль.

                                                                                  А. Сазоненко